Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 52

— Потому что Корней спит за стеной. Потому что ты устала. Потому что сейчас ночь. И потому что если я начну рассказывать, мы уже до утра не остановимся. Поэтому я сейчас пойду, а ты ложись и спи. Потому что утром тебе в артель. А потом мы поговорим. Обещаю.

Инна всё смотрела на меня огромными своими глазищами.

— Кто бы ты ни был, — вдруг прошептала она, — Тот, который… с которым я говорю… сейчас… Приходи. Я буду ждать. Если… если только ты не… после всего того, что я тебе сказала… в чём призналась…

Я улыбнулся.

— Милая моя, — сказал я. — Знала б ты, какие это всё пустяки.

— Пустяки? — она изумилась.

— Именно пустяки. Именно.

Инна вдруг замерла.

— Вот опять; ты сейчас опять так сказал, — она с каким-то отчаянием всматривалась в меня. — Не как Саша.

Я ничего не ответил.

— «Милая моя»… — повторила она тихо. — Так ведь не мальчишка говорит женщине. Так взрослый мужчина говорит юной девушке, которая в него влюбилась и которую он жалеет… которую оберегает…

— Я тебя не жалею.

— Нет, — задумчиво сказала она. — Пожалуй, не жалеешь. Но оберегаешь.

Она чуть нахмурилась.

— И давно.

Я отвёл глаза.

— Саша… сколько тебе лет? Только по-правде скажи. Я всё равно никому не разболтаю.

Я усмехнулся.

— Вот это как раз один из тех вопросов, на которые отвечать нужно очень долго.

Она тихо выдохнула.

— Господи…

И вдруг совсем по-другому посмотрела на меня — уже не испуганно, а почти с жалостью.

— Так вот почему ты всё время со мной так… Так бережно…

— Иначе нельзя, — сказал я тихо. И пошёл к двери.

— Постой! — раздалось за спиной. — Ты… ты правда ещё придёшь?.. Правда?

Я обернулся.

— Правда. Приду. Я ведь обещал.

Я спустился по тёмной лестнице, на ощупь отыскал дверь и вышел на улицу. Было уже поздно. Света не осталось уже нигде — и светомаскировка, и экономия. Где-то далеко глухо бухнула зенитка, потом ещё одна. Я постоял несколько секунд, подняв воротник.

Думать об Инне сейчас не следовало, однако, само собой, именно об Инне я, конечно, и думал.

О её огромных испуганных глазах. Об этом «кто ты?». О том, как она спросила вслед — приду ли я ещё.

Приду.

Но сначала надо было сделать кое-что другое.

Завтра на Дрожжевой должны были впервые заполнить гидролизатом один из больших ростовых чанов. До этого мы делали пробные пуски с обычной водой, проверяли все системы — наддув, перемешивание и прочее. Сепараторы, собранные в конце квартала, по мнению мастера Ступина, ещё поддались не все, но на первую линию хватит.

А потом смешать гидролизат — из разных мест, с разных автоклавов — сделать прямо на месте анализ, подогнать кислотность, подготовить засев…

Мы не могла ждать идеальной работы всего и вся, как Петя Шорников. Запускать завод надо было немедленно, и рвать жилы, выходя на затребованные обкомом двести тонн суточного выпуска дрожжей.

Я шагал домой и впервые за весь вечер чувствовал не усталость, а почти злость, потому что время у нас действительно кончилось.

Сейчас был ещё сентябрь. Ещё ходили трамваи и в квартирах был свет — пусть уже по лимиту. Люди жаловались на очереди и на то, что хлебные нормы опять урезали, но ещё не знали, что такое настоящий голод.

Я знал, знал, что будет зимой — сейчас, в сентябре, в городе умирало порядка двухсот человек в день. Я помнил это по послевоенной статистике; и даже эти 200 человек почти вдвое превышали довоенный уровень. Из шести с лишним тысяч умерших в сентябре двенадцать сотен составят дети до года…

Я вспомнил это вновь и содрогнулся. Это те, кого мне уже не спасти.

А всего их будет миллион — если считать не так, как потом считали официально.

И среди этого миллиона могли оказаться малыш Корней, Инна, Ленка, Наташка; мать, отец, Лиза…

Я прибавил шагу.

Поэтому завтра должен был заработать первый чан, а потом второй. Потом третий.

И весь завод.

Потому что другого выхода у нас просто не было.

Трамваи, кстати, встанут уже довольно скоро и надо думать, как перевести и институт, и Дрожжевой завод на казарменное положение. И пробить лимиты на электроэнергию и тепло, потому что иначе всё встанет. И люди будут умирать в ледяных квартирах, не в силах из них выбраться.

Я шёл, сжимая кулаки, и чувствуя, как пригодился бы мне сейчас тот самый автомат, что так и лежал в институтском сейфе; надо полагать, без Петельникова до этого ни у кого не доходили руки.

Честное слово, мне б сейчас хоть одного фрицевского «ракетчика», как в фильме «Зелёные цепочки»; зубами б, наверное, загрыз.

Но вместо фрицев у меня пока что только пустые чаны Дрожжевого. Вот и ними воевать и придётся.

Глава 22

22 сентября 1941 года

Первый чан начали заполнять ещё затемно.

Когда я приехал на завод, насос уже гнал гидролизат из приёмной ёмкости, и по цеху стоял тот самый запах, который за последние недели успел стать почти родным: кислый, древесный, с чем-то горелым и неприятно-сладким.

— Сколько приняли? — спросил я у дежурного.

— Двадцать восемь кубов. Ещё машина пришла, сливается.

— Анализ сделали уже?

Он протянул мне листок; я пробежал глазами цифры.

Не подарок, конечно. Сахаров можно было бы и побольше, ингибиторов — поменьше, но после того, что наши установки выдавали ещё месяц назад, это уже почти культуральная среда, а не средство для медленного убийства дрожжей.

— Кислотность подогнали?

— Елена Павловна сама проверяла.

— Воздух?

— Компрессор держит.

Компрессор у нас действительно «держал»; вопрос заключался лишь в том, сколько он продержится.

Я поднялся на площадку.

Чан был ещё далеко не полон. Внизу, в полутьме, тяжело шевелилась бурая жидкость; из барботёров уже шёл воздух, и поверхность местами покрывалась грязноватой пеной. Трубопроводы подрагивали. Где-то посвистывал пар.

Красота.

Если, конечно, иметь несколько извращённое представление о прекрасном.

— Александр Сергеевич!

Я обернулся.

Шарков поднимался по металлической лестнице, придерживая одной рукой шляпу, а другой — портфель. Он казался донельзя озабоченным.

— Доброе утро, Василий Иванович.

— Оно вам доброе. Мне уже успели его испортить, — проворчал он.

— Что случилось? Кто что испортил?

— Да так, — буркнул он, — Ваши друзья из Управления. Думаю, без товарищи Петельникова тут не обошлось, — Шарков выбрался на площадку, перевёл дыхание и достал из портфеля бумагу. — Вот. Полюбуйтесь.

Я взял лист — выглядела бумага очень солидно

'УПРАВЛЕНИЕ НКВД ПО ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ

Экономический отдел

Исх. № «такой-то»

21 сентября 1941 г.

Тов. ШАРКОВУ В. И.

В связи с решением вопроса об эвакуации из Ленинграда особо ценных специалистов Управление НКВД просит представить мотивированное заключение о необходимости дальнейшего пребывания тов. ШЕРЕМЕТЬЕВА Александра Сергеевича в Ленинграде в числе ответственных исполнителей работ по организации производства пищевых дрожжей.

В заключении просим указать:

1. Может ли выполняемая тов. Шереметьевым работа быть передана другому специалисту без ущерба для сроков и объёма намеченных мероприятий.

2. Имеется ли в распоряжении института специалист соответствующей квалификации для замены тов. Шереметьева.

3. Считаете ли Вы возможной эвакуацию тов. Шереметьева на Большую землю в ближайшее время.

Ответ просим представить не позднее 22 сентября с.г.

Начальник Экономического отдела

Управления НКВД по Ленинградской области

/подпись/

Цируль В. И.'.

Я перечитал ещё раз; вот оно что — товарищи взялись за дело всерьёз после наших пушкинских приключений. Хорошо, что ещё пока вежливо спрашивают… «а могли бы и шашкой рубануть», как в том анекдоте.

— Когда это пришло, Василий Иванович?