Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 51

— А тогда посмотрела на Корнея и поняла — смогу. И смогла.

Я всё ещё молчал.

— И теперь — всё смогу.

Она сказала это почти спокойно.

— Если надо будет ради него — к кому угодно пойду. Что угодно сделаю. Если мне скажут — вот тебе хлеб, вот тебе молоко для ребёнка, а ты за это…

Инна оборвала фразу, потом пожала плечами.

— Господи. Да что это вообще значит теперь — переспать с кем-нибудь?

В комнате стало очень тихо — но не потому, что я не знал, что ответить, а потому, что наконец понял — она вовсе не просит меня её пожалеть. И не признаётся мне в чём-то постыдном.

Она просто сообщает факт — если на одной чаше весов она сама, а на другой её сын, первой чаши для неё не существует.

— Я не хочу, чтобы ты так делала, — сказал я.

Инна усмехнулась — жёстко и резко.

— А я не спрашиваю, чего ты хочешь. Пока это… имело какую-то ценность, я это делала. А теперь хлеб будет значить куда больше. Про это самое все и вовсе забудут.

И сразу опустила глаза.

— Извини, — в третий раз сказала она.

— Не за что, — сказал я, потому что действительно было не за что.

— Нет, есть за что.

Она протянула руку через стол.

Я накрыл её ладонь своей.

Холодная.

— Я просто очень боюсь, Саша.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь.

Тут она была права.

Я знал, что будет с Ленинградом.

Но того, что знала Инна, сидя ночью в полутёмной комнате и прислушиваясь к дыханию собственного ребёнка за стеной, я не знал.

И никогда прежде знать не мог.

Инна долго молчала, глядя в чашку с остывающей водой. А я глядел, как дурак, на эту чашку и думал, что седьмого декабря в городе начнут продавать кипяток — по три копейки за литр, потому что массы людей уже не останется ни дров, ни керосина, ничего, чтобы даже вскипятить себе воду… Не знаю, почему, но в память эта деталь врезалась намертво — когда в другой жизни читал про Блокаду.

Три копейки за литр кипятка…

— Знаешь, что самое смешное? — проговорила Инна. — Я ведь прекрасно понимала, чего ты хочешь.

Я чуть не поперхнулся кипятком.

— Не делай такое лицо, — строго сказала она. — Я не девочка и не вчера родилась.

— Я и не…

— И чего я хочу — тоже понимала.

Вот теперь я промолчал.

Инна невесело усмехнулась.

— Только ты у нас такой… правильный. Чистый весь. А я… — она осеклась.

— Что — ты? Ты неправильная?

— С твоей точки зрения — очень неправильная. Спасибо, что не донёс тогда. Ты ведь тоже понял, хотя… хотя мальчишка мальчишкой.

Она посмотрела на меня почти с вызовом.

— У тебя ведь и женщин никогда не было, правильно, Саша?

Я почувствовал, как начинают гореть уши. У молодого Шереметьева женщин и впрямь не было. У меня — совсем иначе, но Инне это не объяснишь.

— А это обязательно сейчас обсуждать?

— Вот видишь. Значит, правильно я всё поняла.

— Инна…

— Что «Инна»? — Она вдруг улыбнулась, но глаза остались серьёзными. — Думаешь, женщины не видят таких вещей?

Я промолчал — да и что тут скажешь?..

— Я сначала решила, что ты меня боишься.

— Тебя?

— Меня. Или Кирилла Сергеевича. Потом поняла — нет. Ты себя боишься.

— Это ещё почему?

— Потому что всё время думаешь, что можно, а что нельзя. Что хорошо, что плохо. Что я решу, будто ты воспользуешься тем, что мне тяжело, что обидишь, или что я потом пожалею. Как будто я сама ничего решить не могу.

— Я так не думаю.

— Думаешь, — без тени сомнений сказала она.

— Инна, послушай…

— Да что «Инна»⁈ — вдруг зло прошептала она. — Ты думаешь, я тебя не хотела?

Я замер.

— Хотела. Просто до одури иногда. Думала — Господи, ну хоть бы он руку уже протянул…

— Я протягивал, — сказал я тоже почти шёпотом.

Она посмотрела на меня так, что я сразу понял — сказал глупость.

— Ну да. Протягивал. Обнял меня один раз — как тяжелобольную. В другой — как сестру.

— Я боялся тебя обидеть.

— Вот именно, что боялся.

Она отняла руку и встала из-за стола. Прошла к окну, поправила и без того плотно задёрнутую штору.

— Ты всё время боялся сделать что-нибудь не так. Боялся воспользоваться тем, что мне плохо. Тем, что у меня Корней. Тем, что Кирилл Сергеевич…

Она резко повернулась.

— А меня хоть раз спросить нельзя было?

Мне нечего было ответить.

— Нельзя было спросить: «Инна, ты сама чего хочешь?» Не пожалеть меня, не спасти, не вести себя благородно, а просто спросить.

— Хорошо, — сказал я. — Спрашиваю.

Она замерла — и, кажется, только сейчас поняла, куда сама завела разговор.

— Сейчас?

— А когда?

Инна отвела взгляд.

— Поздно, Саша. Сейчас это всё будет и смешно, и глупо, и никому не нужно. Выйдет, что я тебе сама на шею кинулась. Напрашивалась, набивалась и наконец-то набилась и напросилась, — она зябко вздрогнула, обхватила руками плечи, взяла со спинки стула пуховый платок, закуталась в него.

— Хорошо, — сказал я. — Давай никто никому никуда не станет бросаться, набиваться, напрашиваться и так далее. Ты просто знай, что я тебя не оставлю. Вот не оставлю, и всё тут. Почему, отчего — неважно. Считай, что это я правильный такой. А женщины… женщины у меня были. Много. И они меня любили, и я их любил. Вот только так вышло, что рядом никого не осталось. А потом война…

Я осёкся, замолчал, но поздно — Инна замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Потом очень медленно подняла руку, прижала ладонь к губам, словно боясь, что закричит.

— Саша…

Я уже знал, что сейчас будет. И молчал.

— Саша, тебе девятнадцать лет!..

Вот и всё, ни вопросов, ни обвинений, четыре простых слова, а за ними бездна.

— Ну да, девятнадцать, сколько ж ещё?..

Она смотрела на меня так, будто увидела впервые.

— Нет… Я ведь тебе говорила… Тогда. Помнишь? Что ты иногда… что иногда кажется… будто тебе сорок. Или даже пятьдесят.

Да, было такое, говорила…

— Я ещё смеялась. Думала, чудится мне, — она вдруг побледнела. — А сейчас поняла, что кажется и не чудится. Всё так и есть. Я слышу.

— Инна…

— Нет. Не перебивай, — почти с отчаянием зачастила она короткими, отрывистыми фразами, словно радист отбивал СОС азбукой Морзе. — Были женщины. Ты их любил. Они тебя любили. И потом никого не осталось. Это не придумано сейчас. Ты это помнишь. Это было. Ты сейчас правду сказал.

Я молчал.

— Нет, не так. Не просто «правду», а истинную правду, от самого сердца.

— Инна…

— Не надо. Подожди.

Она подняла руку, словно боялась, что я сейчас всё испорчу каким-нибудь объяснением.

— Я слышу тебя и верю. Нет… — она судорожно вздохнула. — Я не верю. Я знаю, что это правда. Всё это — правда.

Я отвёл глаза.

— Саша… — теперь в её голосе появился настоящий страх. — Саша, как?

Я не ответил.

— Тебе же девятнадцать!.. — почти выкрикнула она, но по-прежнему шёпотом.

— Знаю.

— Нет! — почти беззвучно выдохнула она. — Не «знаю». Ты пойми, что я спрашиваю. Как?

Она сделала шаг ко мне.

— Саша… как?

И уже совсем тихо:

— Саша, кто ты? — Вот этого вопроса я боялся уже давно.

Я ничего не сказал. Но, наверное, вопрос этот всё равно должен был прозвучать.

— Инна…

— Нет. Не надо сейчас врать.

Совсем тихо.

— Пожалуйста.

Я сел напротив.

— Я не могу тебе всё рассказать.

— Почему?

— Потому что ты мне не поверишь.

Она коротко рассмеялась.

— После того, что я сейчас услышала?

— Именно поэтому.

Инна долго смотрела на меня.

— Ты не Саша?

Вот здесь ответить было труднее.

— Саша тоже.

Она нахмурилась.

— Что значит «тоже»?

— То и значит.

— Ничего это не значит.

Я провёл рукой по лицу.

— Я не знаю, как тебе объяснить.

— Попробуй.

— Не сегодня.

— Почему?

Я кивнул на соседнюю комнату.