Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 50

— Останавливать? — спросил мастер.

Ступин посмотрел на сепаратор.

— Этот — да. Остальное по инструкции. Людей в укрытие.

Свет мигнул один раз, второй, но не погас.

Снаружи уже слышались зенитки.

Я вышел во двор вместе с последними рабочими — и немедленно пожалел об этом.

Где-то в стороне от центра города глухо ухнуло. Потом ещё раз.

— Близко, — сказал кто-то.

Потом звук изменился — и грянуло совсем рядом.

Воздух ударил в грудь, стекло в окнах жалобно задребезжали, над крышами в одном квартале от нас поднялось тёмное облако.

— В укрытие! — заорал мастер.

Никого особенно уговаривать не пришлось.

Мы только начали спускаться, когда прилетело снова.

На этот раз я успел услышать короткое, нарастающее завывание — и почти сразу что-то чудовищно грохнуло со стороны канала.

Земля под ногами словно подпрыгнула, над Обводным взметнулся исполинский столб воды — выше соседних домов, серый, грязный, вперемешку с дымом и чёрной жижей со дна.

На мгновение он завис, и стал валиться обратно.

— В канал, — выдохнул кто-то. — В канало попало!..

На мостовую, крыши, стены летели вода, грязь, какие-то щепки.

Мы всё-таки ушли вниз; я пытался считать разрывы и засекать интервалы.

Вот ещё один, и потом два почти подряд; новый взрыв, чуть дальше, чем прежние, потом вновь ближе…

Ничего особенного. Именно это я себе и сказал — «ничего особенного»; Обводный канал — сплошная промышленная зона. Заводы, склады, железнодорожные ветки, элеваторы, мастерские. Немцы уже давно бомбили подобные районы; если посмотреть сверху, целей вокруг хватало на десяток эскадрилий.

Да и попасть вечером точно в отдельный корпус — совсем не то же самое, что ткнуть пальцем в карту.

Просто сегодня легло ближе, говорил я себе. Просто легло ближе…

После отбоя я выбрался во двор — на мостовой жидкая грязь, поднятая взрывом из канала, кое-где блестели осколки стекла. Сам завод, насколько можно было понять в темноте, не пострадал.

Макар Егорович тоже вышел следом.

— Ну? — спросил он. — Повезло нам, видать. Рядом легло, а нас не задело.

— Повезло, — согласился я.

Ступин мрачно посмотрел в сторону Обводного.

— Завтра крышу проверим. От ударной волны могло что-нибудь разойтись. Только протечек нам тут и не хватало.

Я машинально кивнул, глядя на корпуса — старые фабричные здания, длинные крыши, вытянутый двор, трубы, характерный рисунок промышленного объекта. У немцев, я знал, аэрофотосъёмка была очень приличной, сам видел их карты военного времени.

— Макар Егорович, а у нас кто маскировкой занимается?

Ступин откровенно удивился.

— Дык, никто, Александр Сергеевич. Завод-то эвон какой, не спрячешь. Думаешь, сюда целились?

— Не знаю, — честно ответил я. И ведь действительно не знал — и пока никаких оснований думать так не было. — Скорее всего, нет, здесь вокруг столько всего, что могли куда угодно бить. Склады, железная дорога, другие заводы. Да и разброс большой. Но… бережёного, Макар Егорович, Бог бережёт. Контур нам ломать надо, чтобы завод не выглядел заводом. Крыши зрительно разбить. Где-то сделать ложный скат, где-то продолжить навес сеткой, краской нарисовать другие границы. Двор тоже разбить. Чтобы сверху это выглядело как угодно, только не единый производственный объект. Смольный давно уже замаскирован.

— Мысль, — одобрил Ступин. — Бумагу вот только надо, а то по шапке дадут…

— Бумагу с утра постараюсь добыть. А вы, Макар Егорович, тут с местными помозгуйте, что сделать можно.

Он кивнул, пошёл обратно к корпусу — домой мастер Ступин возвращаться явно не собирался.

Совпадение, вновь подумал я. Просто совпадение, но маскировкой надо заняться немедленно.

Глава 21

К Инне я добрался уже совсем поздно.

В подъезде было темно — именно кромешная темень, хоть глаз коли. На площадке пришлось чиркнуть спичкой, чтобы дверь разглядеть номер.

Инна открыла почти сразу.

— Тише, — сказала она. — Корней спит.

Я вошёл и машинально потянулся к выключателю в прихожей — внутри тоже было темно.

— Не надо, Саша, ты что, забыл? Электричество экономить надо.

Она закрыла дверь, повернула ключ и только после этого зажгла маленькую, совсем тусклую лампу в комнате.

— Теперь лимиты, — сказала она, заметив мой взгляд. — Управдом сегодня опять ходил. Говорит, если перерасход будет — отключат весь дом. И штраф — три тысячи рублей…

— Правильно говорит, — вздохнул я.

Лимиты ввели чуть больше недели назад.

— Я знаю, что правильно; только всё теперь такое же, правильное. Свет не жги — правильно. Хлеба меньше — правильно. Керосина нет — тоже, наверное, правильно.

Сказала без раздражения, скорее устало.

И тут я наконец как следует её рассмотрел.

Прошло всего ничего, а лицо сделалось другим. Скулы обозначились резче, под глазами легли серые тени. Не истощение, конечно, ещё нет. Но щёки ушли, и платье как будто стало ей чуть свободнее.

— Ты похудела.

— Все похудели, — она посмотрела на меня и усмехнулась. — Ты тоже.

Это было правдой. Желудок последние дни напоминал о себе почти постоянно, хотя мне грех было жаловаться — рабочая карточка, завод, столовая, то одно, то другое. Но я хотя бы понимал, насколько хуже будет дальше.

Инна поставила на стол чайник.

— Чай будешь?

— Буду.

— Чаю нет, — вдруг сказала она со странным ожесточением. — Кипяток будешь?

— Буду.

Она тихо рассмеялась — впервые за вечер — и тут же прикрыла рот ладонью, чтобы не разбудить Корнея.

Из соседней комнаты через стенку донеслось какое-то движение. Инна мгновенно обернулась — всем телом сразу, будто там не ребёнок ворочался во сне, а что-то случилось.

— Он здоров? — спросил я.

— Пока да, — холодновато ответила она.

«Пока».

Она разлила кипяток по чашкам. На блюдце лежали два маленьких кусочка сахара.

Я посмотрел на них.

— Это Корнею.

— Я и не собирался.

— Я знаю, — она вздохнула, отвернулась. — Прости, пожалуйста, Саша. Я… я не хотела. Просто ему всё время есть хочется.

Я ничего не ответил; да и что тут ответишь?

— Всё время, Саша. Утром просыпается и первым делом спрашивает, что будем есть. Потом спрашивает после завтрака. Потом днём. Я ему говорю — вечером хлеб получим. А он спрашивает, сколько.

Инна сидела, глядя в чашку.

— Раньше он никогда о еде не спрашивал.

— Сейчас у всех так.

— Мне всё равно, как у всех — вдруг отрезала она. Замерла, покачала головой.

— Извини, Саша. Я… я опять на тебя срываюсь. Наверное, потому, что ты очень хороший человек… — она с усилием провела ладонями по лицу.

— Я всё время думаю, что если станет хуже…

Не договорила.

— Станет, — сказал я.

Наверное, не стоило. Наверное, нормальный человек сказал бы: «Не станет», «прорвёмся», «скоро всё наладится» — но я слишком хорошо знал, что будет.

Инна подняла глаза.

— Насколько?

Вот тут я уже промолчал; она поняла это по-своему.

— Вот и я боюсь.

Мы замолчали. Инна всё время прислушивалась, не пошевелится ли за стенкой сынишка.

— Ты знаешь, чего я больше всего боюсь? — вдруг спросила она. — Не немцев даже. Не снарядов и не бомбёжки — что Корней будет голодать, а я ничего не смогу сделать.

Она посмотрела прямо на меня.

— Совсем ничего.

Я знал, к чему она ведёт, ещё прежде, чем она продолжила.

— Ты тогда спрашивал про Кирилла Сергеевича, про то, как я тут устроилась… Я тебе тогда не всё сказала.

Я молчал.

— Потому что стыдно было.

— Инна…

— Не перебивай.

Она крепко стиснула чашку.

— Раньше мне казалось, что есть вещи, которых я не смогу. Ну просто не смогу — и всё. Думала, лучше уйду, перебьюсь, перемогусь как-то… А потом пришла беда и я… я смогла. Лучше уйду, лучше как-нибудь сама…

Губы у неё дрогнули.