Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 49
Утром я съел положенный хлеб, запил чаем, в столовой днём получил какую-то донельзя жидкую крупяную похлёбку — и к пяти часам желудок начинал настойчиво напоминать, что всё это было очень давно. Раньше я мог завертеться в лаборатории и обнаружить вечером, что забыл пообедать. Теперь организм забывать не позволял.
Город тоже продолжал жить почти нормально — если можно было назвать нормальной жизнь города, вокруг которого сомкнулось кольцо.
По-прежнему ходили трамваи. По вечерам в домах зажигался свет — тусклый, тщательно спрятанный за шторами и светомаскировкой, но электричество пока было. В сегодняшней «Ленправде» сводки очень кратко писали, что «в течении 20 сентября наши войска вели упорные бои с противником на всём фронте и особенно ожесточённые под Киевом». Сводку поместили на четвёртой, последней странице — рядом с совершенно мирной, почти невероятной теперь рубрикой:
«Сегодня и завтра в театрах».
Театр имени Ленсовета давал сегодня «Идеального мужа», завтра — «Бесприданницу». ТЮЗ на Моховой — «Проделки Скапена». Следом шла ещё более длинная колонка:
«Сегодня и завтра в кино».
«Чапаев», «Путь корабля», «Человек с ружьём», «Мы из Кронштадта», «Светлый путь», «Салават Юлаев», «Волга-Волга», «Подкидыш», «Большая жизнь»…
Да, это было именно так.
Немец стоял под Пулковом, Пушкин потерян, Ленинград уже две недели как в кольце. По ночам выли сирены, на улицах попадались свежие воронки, окна были заклеены крест-накрест бумажными полосами.
А вечером можно было пойти смотреть «Идеального мужа».
Наверное, именно так и выглядит жизнь большого города, который ещё не понял до конца, что с ним произошло.
Работали заводы, учреждения, магазины. Люди спешили по своим делам, стояли в очередях, ездили на работу и возвращались домой.
И над всем этим уже существовало другое, новое ленинградское время: сирена, отбой, грохот зениток, далёкие разрывы, заклеенные крест-накрест окна.
Человек вообще удивительно быстро привыкает к ненормальному.
Клим Петельников лежал в госпитале и, откровенно говоря, без его пристального внимания я вздохнул свободнее. Я знал, что раны хоть и не из самых лёгких, но кости не задеты, жить будет, так что появиться у меня за спиной в ближайшие дни он мог разве что на костылях.
Другое дело — наружка. Внимание старшего лейтенанта госбезопасти почти наверняка означало и её наличие. Если мной всерьёз интересовалось Управление, совершенно необязательно было предполагать, что вместе со старшим лейтенантом госбезопасности в госпиталь отправилось и всё наблюдение.
А между тем я никого за собой не замечал — что, само собой, ещё ничего не означало.
И я решил проверить.
Не так, как это делают профессионалы. Профессионалом в подобных делах я не был никогда и Штрилицем себя воображать не собирался.
После работы я не пошёл сразу туда, куда собирался. Сел в трамвай, проехал несколько остановок обычным маршрутом, вышел возле магазина и некоторое время простоял у витрины, делая вид, что читаю вывешенные объявления.
Смотреть надо было не назад.
Витринное стекло прекрасно показывало улицу за спиной.
Никто вслед за мной не остановился.
Потом я пошёл дальше, на следующем перекрёстке неожиданно свернул, однако не в переулок, а к газетному киоску, где вполне естественно задержался ещё минуты на три. Купил «Ленинградскую правду», хотя сегодняшний номер уже видел утром.
Несколько человек прошли мимо, один мужчина в приметной кепке попался мне второй раз.
Я насторожился.
Мужчина, не обращая на меня никакого внимания, подошёл к трамвайной остановке и через минуту уехал.
Либо передал меня следующему, либо просто человек, которому тоже понадобился трамвай.
Скорее второе.
Я продолжил путь; ещё одна остановка, ещё один трамвай. На этот раз вошёл не сразу, пропустил первый вагон, дождался следующего. Осмотрел пассажиров, уже сидя внутри. Никого знакомого.
Потом вышел на остановку раньше нужной и последние кварталы прошёл пешком.
Ни одного лица, которое повторилось бы трижды.
Конечно, профессиональную наружку таким способом можно было и не обнаружить. Насколько я представлял, хороший наблюдатель вообще не обязан торчать у объекта за плечом — людей меняют, работают группой, передают человека друг другу.
Но одно я мог сказать достаточно уверенно — обычной плотной слежки сейчас за мной не было.
Для первого раза хватит.
В «Ленкожмехпром» я вошёл через проходную совершенно открыто, здесь мне скрываться как раз не требовалось.
Артель занималась кожей и мехом, шила для армии сапоги, но теперь, как и множество совершенно не предназначенных для этого предприятий Ленинграда, вдобавок выращивала пищевые дрожжи.
Первую небольшую установку они собрали ещё в начале нашей эпопеи. Потом добавили вторую. Производительность была смешная по сравнению с тем, что мы рассчитывали получить на заводе, зато таких артелей становилось всё больше, и вместе они уже давали вполне заметное количество продукта.
На проходной меня знали.
— Александр Сергеевич!..
— Да, к завпроизводством иду.
Никто не спрашивал у меня никаких документов. Через несколько минут я уже стоял возле дрожжевой ёмкости, слушал жалобы на компрессор и смотрел журнал.
Ничего особенно срочного здесь не происходило. Температуру держали, пена, правда, лезла сильнее положенного, как обычно на кустарных установках с нештатными барботерами, но это поправимо. Компрессор действительно дышал на ладан, однако пока ещё работал.
Инну я увидел минут через десять, она прошла через цех с папкой под мышкой; на меня не посмотрела, я тоже.
Именно так мы и договорились когда-то, хотя вслух, кажется, никогда этого не произносили.
Здесь она была сотрудницей артели, я — человеком из института. Всё.
— А последние данные по выходу у вас где? — спросил я.
— В конторе, Александр Сергеевич, — ответил мастер. — Сейчас принесут.
И он крикнул куда-то в пространство:
— Инна Николаевна! Дайте товарищу Шереметьеву сводку за вчера!
Вот даже как удачно.
Инна вернулась через несколько минут, раскрыла передо мной папку.
— Здесь по первой установке, Александр Сергеевич. А здесь по второй.
— Спасибо.
Я наклонился к листам, она тоже, на секунду наши головы оказались совсем рядом.
— Зайду вечером, — сказал я едва слышно.
Палец Инны на бумаге на мгновение замер и тут же двинулся дальше.
— Вот здесь ещё итог за смену, — совершенно обычным голосом сказала она. — Нужна копия, Александр Сергеевич?
— Да, пожалуйста.
Она кивнула, закрыла папку и ушла; я даже не проводил её взглядом.
На людях Инна Николаевна для меня не существовала и я очень надеялся, что так оно и будет выглядеть и для всех остальных.
Вечер, как известно, понятие растяжимое. После артели я вернулся в институт, раздался телефонный звонов, на дрожжевом заводе опять сбоили новые сепараторы («ну точно в конце квартала собирали», ворчал мастер Ступин) — и я поехал туда.
На заводе картина оказалась привычной.
Один сепаратор работал как часы, второй начинал заметно греться после получаса работы, у третьего опять появилась вибрация. Механики уже успели снять кожух и теперь дружно доказывали друг другу, что виноваты то ли подшипники, то ли вал, то ли вообще тот нехороший человек, который принимал машину на заводе-изготовителе.
Ступин стоял рядом, слушал и мрачнел.
— Говорю же, Александр Сергеевич, конец квартала. План горел. Вот они их и собирали — лишь бы из ворот вытолкнуть.
— Макар Егорович, это вы сейчас советскую промышленность порочите.
— Я её, родимую, уже сколько лет знаю, — отрезал он. — Имею право.
Я уже собрался ответить, когда где-то далеко завыла сирена; все разом подняли головы.
Воздушная тревога.
За последние полтора месяца к ней привыкли настолько, насколько вообще можно привыкнуть к сигналу, означавшему, что где-то там уже летят самолёты, которые очень хотят тебя убить.