Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 39

Я встретил их парой очень коротких очередей. Одного, кажется, достал.

Второй исчез так быстро, словно его и не было.

И почти сразу что-то изменилось.

Стрелять по нам не перестали, но огонь стал реже. Один выстрел отсюда, другой — уже дальше, из глубины сада.

— Отходят! — крикнул кто-то.

Я тоже понял.

Фрицы не собирались драться за этот проклятый огород. Им это было вообще ни к чему. Их задачей, скорее всего, было пройти незаметно, посмотреть, что творится у нас в тылу, при случае перерезать дорогу, наделать шума. А вместо этого они внезапно нарвались на нас и потеряли как минимум одного.

За дальней яблоней мелькнула серая спина. Ещё одна — дальше.

— Не лезть за ними! — крикнул я. — Пусть уходят!

Никитчук услышал, а Петельников нет. Или услышал, но решил иначе.

— Там один! — бросил он и рванул вперёд, от яблони к сараю.

— Клим! Назад!..

Я увидел, как из-за кустов мелькнула рука.

Что-то небольшое, продолговатое, тёмное перелетело через доски и упало в траву.

— Ложись! — крикнул я прежде, чем даже успел сказать про себя «граната».

Взрыв получился неожиданно тяжёлым. Земля ударила в лицо, мне ещё прилетело каким-то комками. Кто-то закричал.

Когда я поднял голову, Петельников лежал там, где секунду назад бежал.

— Клим!

Он попытался привстать и сразу упал обратно.

— Сашка…

Крови было много. Слишком много.

Левая штанина ниже бедра темнела прямо на глазах.

Вот теперь всё лишнее опять исчезло; я подполз к нему, выдернул из своей сумки турникет.

— Не двигайся.

— Я и не собирался…

— Молчи.

Турникет на бедро — выше раны, затянуть до прекращения кровотечения. Время. Записать время — прямо на нём.

Клим зашипел сквозь зубы.

Значит, ещё вполне в сознании. Уже хорошо.

— Никитчук! Сюда!

Сержант подбежал вместе с двумя бойцами.

— Товарищ старший лейтенант…

— Живой. Берите и к машинам. Осторожно.

— А там?..

Я оглянулся.

Немцев уже не было видно.

Зато возле забора лежал один из наших. Тот самый Самшин — кажется, Самшин. Не двигался.

Викулов присел рядом.

— Живой! Но плох!

— Тащите обоих. Быстро! Всё, бой закончен. Никакого преследования!

Я тоже хотел уже бежать к машинам, но взгляд упал на убитого автоматчика.

Документы. Надо забрать документы. Я сунул руку во внутренний карман мундира. Бумажник, солдатская книжка, какие-то сложенные листки — всё подряд за пазуху. Разбираться потом. Больше ничего не брал.

И не испытывал никаких эмоций.

Глава 16

Немцев больше не было видно.

— Всё! Назад! К машинам! — скомандовал я. — Никитчук, никого не преследовать, я сказал!..

Самшин лежал на боку, тяжело дыша — его понесли четверо. Клима подняли следом — осторожно, стараясь не задевать перетянутую ногу.

— В кабину его, — сказал я. — Лёжа не получится — посадите боком, ногу на сиденье, сколько влезет. Лишний раз не сгибать лишний раз. Профессора в другую машину.

— Я, уважаемый Александр Сергеевич, и в кузове прекрасно могу, — тотчас встрял Павел Антонович. — Свежий воздух, опять же…

Я только рукой махнул.

— Подсадите товарища Герасимова. Всё, быстро, быстро!

Раненых у нас было трое, как раз удалось разместить по кабинам.

Петельников, когда его уже подтащили к полуторке, вдруг открыл глаза.

— Сашка…

— Здесь я.

Я наклонился проверить турникет — всё в порядке, кровь вроде бы остановилась, но надо торопиться, время идёт.

— Сейчас тебя посадим —

Но тут Клим неожиданно вцепился мне в рубаху у самого ворота; сил у него почти не осталось, но держал крепко.

— Ты… кто?.. — выдохнул он мне прямо в лицо.

Я замер.

Глаза у него были мутные, совершенно не те, что обычно, но смотрел он именно на меня, словно был это вопрос жизни и смерти.

— Клим Андреевич, потом.

— Не… — он попытался притянуть меня ближе. — Сейчас… Ты кто такой?..

Вот же зараза. Даже с пробитым бедром допрос снимать пытается.

— Александр Шереметьев, — сказал я без выражения. — Младший лаборант ВНИИГС. Девятнадцать лет. Комсомолец. Всё остальное вы и без меня знаете.

Петельников ещё несколько секунд смотрел мне в лицо.

— Врёшь…

— Конечно. Разберётесь, когда перестанете кровью истекать.

Пальцы разжались, Клим закрыл глаза.

До настоящих позиций мы добрались довольно скоро.

Сначала на обочине появился одиночный окоп, потом ещё один; дальше дорогу перегораживали брёвна, возле них стояли красноармейцы. За канавой я увидел замаскированную сорокопятку, расчёт сидел рядом, прямо на земле.

Вот это уже было другое дело.

Не случайные группы отходящих — настоящая строевая часть, скорее всего, один из полков, занимающих позиции во второй линии.

Наша передняя машина ещё не остановилась, когда навстречу выбежал лейтенант.

— Стой! Стой! Куда прёте⁈

— Из боя прямо!.. Раненые у нас! — заорал я в ответ. — Старший лейтенант госбезопасности тяжело ранен! Врача сюда!

Слова «старший лейтенант госбезопасности» подействовали мгновенно, люди появились словно из-под земли.

Клима осторожно вытащили из кабины. Он пришёл было в себя, попытался что-то сказать, но только застонал, когда задели ногу.

— Жгут! — крикнул я санитару. — На бедре жгут, время наложения подписано!.. На руке второй, ранения осколочные. Кровотечение сильнее из ноги.

Санитар посмотрел на меня удивлённо.

— Ты что, врач?

— Нет. Нечего меня расспрашивать, раненого неси!..

Санитар опомнился.

— Туда его! Живо!

Петельникова устроили на носилках, потащили куда-то за дома.

Следом унесли Самшина и того бойца, что ранило первым и чью винтовку я позаимствовал.

Я хотел было идти за ними, но тут меня остановили.

— Ты кто такой?

Передо мной стоял капитан, немолодой, небритый, с планшетом через плечо.

— Шереметьев Александр Сергеевич. ВНИИ гидролизной промышленности. Мы выезжали в Пушкин за оборудованием. Старший группы — товарищ Петельников.

Капитан перевёл взгляд на немецкий автомат у меня на груди.

Потом на подсумки.

— А это откуда?

— Трофей. У Большого Кузьмина столкнулись с немецкой разведгруппой.

Лицо у капитана сразу изменилось.

— Где?

— Большое Кузьмино. Западнее дороги, в садах.

— Когда?

Я посмотрел на часы.

— Минут двадцать назад. Может, двадцать пять.

— Сколько?

— Видели примерно восемь-десять. Возможно, были ещё. Одного унтер-офицера убили, ещё одного или двух, кажется, тоже. Остальные отошли на запад.

— Унтер точно?

— Автомат был у него, командовал, похоже, он. Документы забрали.

Я полез за пазуху.

Капитан почти выхватил бумаги у меня из рук.

— Кто-нибудь их посмотрел?

— Нет. Не до того было.

Он развернулся.

— Связного! Быстро!

Потом опять ко мне:

— Они дорогу перерезали?

— Нет. Они вообще, по-моему, на дорогу выходить не собирались, нашли дыру в наших позициях, полезли проверять, столкнулись с нашими в садах. Один боец выскочил к нам под огнём, его тоже ранило. Мы пошли им во фланг.

— Откуда немцы пришли, с запада, говоришь?

— От Александровки скорее всего, с запада вдоль северных окраин Пушкина. И товарищ Петельников ещё на станции Детское Село считал, что в обороне на юге у нас тоже дыра образовалась.

— Почему считал? — капитан раскрыл планшет. Под исцарапанным целлулоидом виднелась карта; синим и красным карандашом на ней были нанесены какие-то рубежи, возле дороги стояли свежие пометки.

— На станцию за час вышло человек двадцать из нескольких частей. Поодиночке, группами. Люди не знали, где батальоны, где командиры. Связи нет. Петельников собрал их, передал младшему лейтенанту и собирался доложить в первый же наш штаб.

Капитан уже больше не смотрел на меня как на странного гражданского с немецким автоматом.