Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 35

Люди Петельникова были сильными и здоровыми, но то один тянул раньше другого, то другой ставил лом не туда, а третий едва не сунул руку под сдвинувшийся ящик.

— Руку убери! — заорал я. — Убери, мать твою!

Боец отдёрнулся в последний момент.

— Круглое надо что-то… — сказал я вслух.

Клим нахмурился, но тут сколько ни хмурься — а этим делу не поможешь.

— Сержант, отправьте людей на станцию, — начал я. — собираем весь инструмент, или что угодно, на чём катать можно —

— Народе этого, уважаемый Александр Сергеевич?

Павел Антонович Герасимов, как ни в чём не бывало, стоял рядом с полуторкой, нежно прижимая к груди целую охапку коротких ломиков.

— Матерь Божья, — вырвалось у меня.

— Я, молодые люди, так и подумал, что груз ваш неподъёмным окажется, — очень вежливо пояснил профессор. — Ну и пошёл грешным делом по пакгаузу посмотреть, благо тут уже полный коммунизм — заходи, кто хочешь, бери, что хочешь. Вот и взял. Они короткие, но под ящики подсовывать сойдут.

— Спасибо, Павел Антонович, — опередил меня Петельников. — Вы нам очень помогли.

— Не стоит благодарности, гражданин начальник, — суховато ответил старик. — Подсовывайте, подсовывайте, Александр Сергеевич!.. Время не ждёт. Не хотелось бы теперь к германцу на зуб угодить.

С ломиками в качестве катков дело пошло шибче — мы закатили его на доски, те жалобно затрещали, но выдержали. Первый сепаратор лёг в кузов, и тут с загрохотало.

На этот раз очередь разрывов прошла где-то на юге — один, второй, третий. Потом откуда-то с запада донёсся длинный гул, словно по небу катили огромную пустую бочку.

Профессор Герасимов стоял возле кабины, рядом со своими четырьмя ящиками, совершенно спокойно на нас глядя.

Клим посмотрел на часы.

— Саша…

Кажется, он впервые назвал меня просто по имени.

Что он хотел, я прекрасно понимал — что операцию пора сворачивать, что немцы вот-вот будут здесь…

Но я-то знал, что здесь они окажутся только послезавтра, днём или даже вечером семнадцатого.

— Ничего, товарищ Петельников, работаем. Им до нас так просто не добраться.

Клим поднял брови, зато на сержанта слова мои подействовали, как нужно.

— Не суетиться! — гаркнул он бойцам. — Викулов! Самшин! Чего замерли, как свиньи супоросые⁈ А ну давай сюда! Место освободилось!..

Теперь в вагоне работало сразу шестеро бойцов, ещё четверо толкало ящики в кузове полуторки.

Мы погрузили уже третий сепаратор, когда над станцией с противным воем прошёл снаряд, разрыв ударил где-то за путями, совсем близко и на сей раз пригнулись уже все.

Сержант первым поднял голову.

— Не стоять! Следующий берём!…

Теперь мы уже поняли, как обращаться с этими проклятыми ящиками, и дело действительно пошло быстрее.

Двое ломами приподнимали груз, ещё двое загоняли профессорские находки под днище, потом все разом налегали, и сепаратор, перекатываясь с одного ломика на другой, понемногу двигался к дверям. Те импровизированные катки, что оставались позади, освобождались и снова ложились впереди.

— Ещё!.. Стой! Левый придержи!.. Теперь давай!

Четвёртый ящик выбрался из вагона.

Под тяжестью его доски прогнулись так, что я невольно затаил дыхание.

— Не толкайте! Сам пойдёт!..

Пошёл.

Полуторка после четвёртого сепаратора заметно присела на задние рессоры.

За путями снова рвануло и на этот раз вслед за ударом по крыше соседнего вагона застучали камни. Кто-то из бойцов выругался.

— Не отвлекаться! — крикнул сержант. — Пятый готовьте!

Я высунул из вагона голову; привокзальная площадь отсюда была видна почти целиком — и только сейчас я заметил, насколько она пуста.

Когда мы приехали, мне это не бросилось в глаза — машины, люди, работа, надо было искать вагон. Теперь же стало как-то не по себе — никого, даже поток беженцев иссяк.

Распахнутые двери станционного здания, выбитые окна — и пустая площадь.

Город ещё был наш, а с вокзала мы словно уже ушли.

С юга донеслась частая пулемётная трескотня, одна очередь сменяла другую.

Сержант тоже услышал, поднял голову.

— Близко, — хладнокровно сказал он.

— Не совсем, — сказал я. — Пара километров самое меньшее.

Он посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал.

И тут из-за дальних вагонов появились красноармейцы — сначала двое, потом ещё несколько, человек десять или двенадцать.

Шли они быстро, но не бежали. Грязные, серые от пыли, у одного гимнастёрка на плече разорвана, другому голову перетягивала окровавленная повязка. Винтовки несли с собой. Один тащил ручной пулемёт, за пулемётчиком шагал второй номер, на плече тяжелая брезентовая сумка с запасными дисками.

Замыкал группу младший командир без фуражки, с кое-как перевязанной левой рукой.

Они вышли на пути, увидели наши машины и остановились.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Откуда? — крикнул Петельников.

Командир махнул рукой куда-то назад, на юг.

— Оттуда, — он не вдавался в подробности.

— Немцы далеко?

Тот усмехнулся — нехорошо, устало.

— Скоро услышите.

Тотчас же, словно по заказу где-то за городом ударило сразу несколько орудий.

Лейтенант обернулся на звук.

— Нам приказано севернее собираться. Тут долго не сидите, товарищи.

Он даже не спросил, что мы делаем на пустой станции с четырьмя грузовиками.

Видимо, за сегодняшний день успел увидеть вещи куда более странные и страшные.

— Пошли! — бросил своим, совсем не по уставу.

Они пересекли пути и скрылись за вокзалом.

Вот это в моём мире и называлось «распадом управления». Ещё не полным, но уже начавшемся. Плохо было не то, что наши отступали — а то, что они явно не знали точно, что делать дальше и куда именно отходить. Что это за разговоры, приказали собираться севернее? Севернее чего?..

И ведь даже петлицы старшего лейтенанта госбезопасности не произвели на них никакого впечатления.

— Александр Сергеевич! Шестой пошёл!.. Следующую машину надо!..

В вагоне ещё оставалось восемнадцать сепараторов.

Я полез разбираться с полуторками, отгонять одну, подгонять другую; краем глаза заметил, что Клим Петельников остался стоять у путей, глядя вслед ушедшим красноармейцам.

Потом перевёл взгляд на вокзал, потом на наши машины и на меня.

Лицо у него было такое, словно он пытался одновременно решить несколько задач, причём ни одна хорошего решения не имела.

Я слишком хорошо уже изучил это выражение — Петельников нервничал.

Не боялся, не трусил — именно нервничал. Потому что привык иметь дело с обстоятельствами, которые можно установить, людьми, которых можно найти, приказами, которые можно проверить. А здесь всё становилось зыбким. Где наши? Где немцы? Кто держит фронт? Есть ли вообще между станцией и противником какие-то наши части?…

Ответов не было и быть не могло.

Седьмой сепаратор медленно выползал из вагона.

И тогда с южного конца станции появились ещё красноармейцы, на этот раз всего пятеро, без командира, тоже покрытые грязью и пылью. У одного не было винтовки, он заметно хромал, держась за бок.

Клим сделал несколько шагов им навстречу.

— Стой! Старший лейтенант госбезопасности Петельников!.. Слушай мою команду!..

Они остановились, хоть и не сразу, и «смирно» перед человеком в чине, равном армейскому майору не встали.

— Какая часть?

Красноармейцы переглянулись; отвечать никто не торопился.

— Какая часть? — с напором повторил Петельников.

— Сто шестьдесят восьмая стрелковая, товарищ командир.

— Полк?

— Четыреста второй.

— Батальон?

— Второй.

— Где батальон?

Красноармеец замялся.

— Не знаю, товарищ командир. Нас у Фёдоровского перемешало. Роту потеряли. Там танки были…

— Где командир роты?

— Не знаем.

Клим обернулся ко мне, всего на секунду, но мне этого взгляда хватило. Петельников явно думал сейчас уже совсем не о сепараторах.