Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 34

— Молодой человек, — сказал он таким тоном, что Клим разом изменился в лице; наверное, его уже очень давно никто не называл молодым человеком. — Молодой человек, институт наш начали вывозить месяц назад, ещё в августе. Результат сего процесса вы, любезнейший, можете воочию наблюдать за окном, — Герасимов кивнул в сторону двора. — Вчера сюда уже падали бомбы и снаряды. Сегодня преподавателям и студентам сказали уходить пешком. Сегодня!.. Когда институт должен был уже быть совершенно пуст!..

Теперь в голосе старого профессора зазвучала сталь.

— Поэтому, коль вы непременно желаете знать, кто именно здесь ждал немцев, гражданин начальник — вопрос этот следует задавать не мне.

Петельников молчал, я тоже. Герасимов поднялся, шагнул к нам.

— Мне шестьдесят восемь лет. У меня здесь, в этих ящиках, сорок лет работы — своей и чужой. Если государство не сумело за месяц дать мне автомобиль, чтобы вывезти четыре ящика, и я должен буду, судя по всему, оставить германцам эту коллекцию, труд всей моей жизни, — то не могу представить себе, каким образом бегство пешком исправит положение.

Клим побагровел.

За окнами снова ударили разрывы — всё ближе и ближе.

— Павел Антонович, — вдруг неожиданно мягко сказал Петельников. — Боюсь, дело наше складывается не очень хорошо, обстановка вокруг Пушкина осложняется с каждой минутой. Мы едем на станцию за оборудованием, и, полагаю, вам лучше уже сейчас поехать с нами. Есть ли ещё что-нибудь, что вы хотели бы забрать, пока мои бойцы будут грузить ваше имущество? Обратной дороги может уже и не быть; а, если и будет — когда мы вернёмся, здесь уже может идти бой.

Герасимов несколько секунд молча смотрел на него, словно примеряясь к этой внезапной перемене тона.

— Есть, — наконец сказал он. — Ещё два ящика. И журналы — расширенные каталоги коллекции.

— Тогда уложите ещё всё, что сможете и успеете, плесневые культуры особенно, если какие-то остались. Penicillium — все, какие есть, — поспешно сказал я.

Профессор воззрился на меня с новым интересом.

— Почему именно плесневые?

— Антибактериальные вещества, — бросил я коротко.

Он прищурился.

— О, молодой человек, вы тоже знакомы с работами Флеминга?

— Знаком, — быстро сказал я. — Он показал, что там есть смысл искать подавители бациллярного роста. Но нам нужен не его штамм, нам нужен просто хороший продуцент. Может быть, он уже здесь стоит на полке — только ещё никто не знает, какой именно.

Старик смотрел на меня уже совершенно иначе.

— Ах вот оно что… Очень, очень интересно, Александр Сергеевич! Вы, простите, наверное, аспирант?..

— Товарищи! — резко оборвал нас Петельников. — Потом поговорите об этом. Павел Антонович, очень вас прошу — собирайте последнее.

— Хорошо, — кивнул профессор. — Penicillium соберу. Хотя, согласно некоторым новейшим воззрениям на биологию иных народных академиков, полагаю, достаточно было бы как следует воспитать любую подходящую плесень, чтобы она стала выделять бы необходимые нам вещества.

Петельников кашлянул.

— Что-нибудь не так, гражданин начальник?

— Нет, Павел Антонович. Просто собирайтесь, очень вас прошу. Побыстрее.

— Не премину, — холодно уронил Герасимов. — Помогите мне, уважаемый Александр Сергеевич…

И мы начали собирать последнее.

[1] Пушкинский сельскохозяйственный институт действительно эвакуировался буквально в последний день; сотрудникам было дано указание уходить пешком в Ленинград. Вывоз имущества начался ещё в середине августа, однако бОльшая часть и персонала, и материалов так и оставались на месте. В Ленинграде институт расположился в здании по адресу ул.Чайковского, дом 7

Глава 14

Мы уложились в десять минут. Я самолично посадил профессора в кабину второй полуторки.

— Павел Антонович, что бы ни случилось, оставайтесь тут.

— Что, и под обстрелом? — он иронично поднял бровь. — Молодой человек, я бывал на германской.

— Под обстрелом да, выбраться, найти укрытие и оставаться там.

— Не премину, — суховато отозвался он.

До станции мы добрались без приключений, если не считать того, что гремело теперь уже почти непрерывно сразу со всех сторон, кроме северной.

Особенно тяжело бухало где-то слева, с юго-востока, за городом; оттуда доносились отдельные раскатистые залпы. Западнее отвечал чаще и резче. Иногда всё на несколько секунд стихало, и тогда становилось слышно, как где-то совсем рядом бьют пулемёты.

Станция встретила нас совершенно пустой.

По улицам Пушкина к Ленинграду по-прежнему тянулись люди, а вот красноармейцев мы почти не видели. Очевидно, все резервы уже пошли в ход.

Двери вокзала стояли распахнутыми настежь, стёкла все выбиты, на земле валяется сорванная близким взрывом вывеска. На путях виднелись вагоны — крытые, платформы, два пассажирских; один товарный застыл с распахнутой настежь дверью. Между рельсами темнели воронки, на дальнем пути снаряд ударил точно между рельсами, выворотил наружу шпалы.

И, само собой, ни паровозов, ни станционного персонала…

Клим огляделся.

— Ну и бардак… — проговорил он со странным выражением. — Товарищ Шереметьев! Идёмте искать ваш вагон.

…По счастью, искать пришлось недолго. Детское Село — станция относительно небольшая; лишь на северном её конце отходила однопутная ветка на Колпино. А с западной стороны виделись два станционных тупика — сейчас забитые брошенными составами.

Именно там он и нашелся — обычный крытый товарный вагон, зажатый между ещё двумя такими же. На боку сохранились меловые пометки, номер совпал.

Несколько секунд я лишь молча смотрел на него.

Всё-таки нашли. Нашли, чёрт побери! Наши двадцать четыре сепаратора, которых не хватало так, что хоть зубами скрипи.

— Этот, — сказал я.

Клим махнул рукой:

— Машины сюда!

Подогнать полуторки оказалось куда сложнее, чем могло показаться. Вдоль рельсов самого тупика шла узкая служебная дорога, с парой воронок; первый из грузовиков с большим трудом подобрался почти вплотную к вагону, остальные мы оставили на площади, рассредоточив по углам.

— Двое сюда! Ещё двое — к машине! Остальные смотрят, что понадобится!

Даже дверь вагона поддалась не сразу, пришлось сбивать запоры ломом; наконец створка с металлическим скрежетом нехотя пошла в сторону.

Я забрался первым — и сразу понял, что легко не будет.

Ящики стояли тесными рядами, тяжёлые, добротные, из толстых досок, каждый стянут металлической лентой и закреплён деревянными упорами. На боку чёрной краской — номера, какие-то заводские обозначения.

Двадцать четыре штуки — они плотно заполняли весь вагон за исключением небольшого пространства у самой двери.

На бумаге это выглядело значительно безобиднее.

— Ну что? — снизу крикнул Клим.

— Здесь всё. Только руками мы их не возьмём, тали нужны.

Сержант тоже залез в вагон, попробовал сдвинуть плечом ближайший ящик; тот даже не шелохнулся.

— Хорошая вещь, — сказал сержант мрачно. — Тяжёлая.

— Там машина внутри.

— Да ясно, что не пуховые подушки.

Он постучал костяшками по доскам и обернулся:

— Ломы давай!..

Притащили ломы, кинули доски с вагона прямо в кузов. Ящик сперва пришлось освобождать от крепежа — гвозди сидели намертво, не желая поддаваться.

Сразу двое бойцов налегли на лом.

— Давай!.. Ещё!.. Пошёл!

Ящик сдвинулся; и в этот же миг тяжело ударило где-то совсем неподалёку, так, что содрогнулся весь вагон, с крыши посыпалась какая-то труха.

Все так и замерли.

— Работать! — гаркнул сержант. — Чего уши развесили⁈

Первый ящик полз к двери. Ничего, это самое трудное, дальше будет легче….

Бойцы старались изо всех сил, но видно было, что работать с тяжёлыми грузами они не умеют. Это только кажется, что «грузчикам ума не надо», на самом деле очень даже надо.