Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 33

Все шли нам навстречу, все шли в Ленинград.

Я был бы рад добавить — «шли навстречу спасению»; да, иные спасутся, а иные…

И потому нам нужны, чёрт возьми, эти сепараторы. Не танки, не автоматы, не патроны — сепараторы, потому что зимой дрожжи сделаются куда важнее.

Шофёр в очередной раз ударил по тормозам, выругавшись себе под нос.

— Ну куда ж ты, мать твою…

Перед самым капотом женщина вдруг пошатнулась, качнулась влево, на дорогу, прямо нам под колёса; полубезумным взглядом уставилась на грузовик и шарахнулась обратно. Слава Богу, цела осталась.

— Не гони, — сказал я.

— Да я и не гоню, — буркнул водитель.

Он действительно не гнал — гнать здесь было невозможно.

Где-то впереди глухо ударило, потом ещё раз — да, как раз в этот день по Пушкину начала особенно остервенело работать артиллерия фрицев. Они уже охватили город с трёх сторон, но фронт наш пока ещё держался. Пушкин немцы захватят, но это будет уже последний их успех здесь, под Ленинградом — танковые и моторизованные части уже уходили на московское направление; через две недели, 30-го сентября, 2-ая ТГр Гудериана начнёт наступление на Брянском направлении, а 2-го октября — 9-я и 4-ая полевые армии.

Египетские ворота показались впереди неожиданно.

Я знал их по фотографиям — знал другими, нарядными, туристическими, почти игрушечными — а сейчас рядом зияло несколько воронок, а сами они, хоть и устояли, были во многих местах посечены осколками.

За ними начинался Пушкин — тоже совсем не такой, каким я помнил его по концу двадцатого и началу двадцать первого века — низкие одноэтажные домики, огороды, а справа — длинные низкие корпуса бывших казарм, ныне переданные Пушкинскому сельскохозяйственному институту.

И где-то там, по уточнённым данным, и пребывал сейчас профессор Герасимов.

— Стойте, — сказал я. — Сворачиваем.

— Куда? — удивился водитель.

— На Академическую улицу.

— Зачем? — осведомился Петельников. — Станция совсем в другой стороне!..

— Знаю. Всего несколько минут, Клим Андреевич. Предупредить профессора Герасимова.

Машины встали, я спрыгнул на землю.

В институте царил бедлам, не паника, а именно бедлам; паника — это когда люди бросают всё и бегут, здесь, наоборот, все ещё пытались что-то сделать.

Институт, как я понял, срочно эвакуировался. В последний, блин блинский день и даже в последний час!..

По двору тащили какие-то ящики, у подъезда на подводу грузили связки папок и журналов. Двое молодых парней, явно студентов-первокурсников несли аж целый шкаф, дверцы обвязаны верёвками.

Из ближайшего корпуса — двухэтажного кирпичного здания, бывшей офицерской казармы пехотного полка — выскочила женщина в белом лабораторном халате, пальто наброшено поверх.

— Куда это? — крикнула она студентам.

— На Чайковского! — дружно отозвались парни. [1]

Мы с Петельниковым оказались прямо в самой гуще суматохи.

— А это? Грузим?

— Оставьте!

— Как оставить⁈

— Машины больше не будет!

И тут же кто-то закричал из окна:

— Богданов-Катьков сказал журналы брать обязательно!

— Какие журналы⁈

— Кафедральные!

— Так они ещё вчера уехали!..

Никто, похоже, точно не знал, что уже вывезено, что ещё предстоит вывезти и будет ли вообще чем вывозить.

По двору бежали люди с вещами; все они тянулись в одном направлении — на север, к Ленинграду.

Институт заканчивался.

Впрочем, спасти его сейчас мы уже не могли.

— Мне профессор Герасимов нужен, — остановил я первого попавшегося мужчину.

Тот посмотрел на меня совершенно ошалевшим взглядом.

— Какой? — он, похоже, не слишком понял, о чём я.

— Герасимов Павел Антонович, профессор, коллекция микроорганизмов!..

— А… этот… Там ищите, — мужчина махнул рукой в сторону небольшого отдельно стоявшего флигеля, тоже кирпичного, но в один этаж.

Где-то совсем рядом шарахнуло, задребезжали стёкла в окнах; мужчина поспешно пригнулся; выпрямился и, уже не глядя на меня, побежал дальше.

— Пять минут, Шереметьев, — резко бросил Петельников.

— Знаю!.. — я уже бежал к заветному флигелю.

Герасимова я узнал сразу, хотя никогда раньше его и не видел; просто выглядел он прямо как иллюстрация из энциклопедии — «старый профессор ещё царских времён».

Бывает такое.

Павел Антонович спокойно сидел за лабораторным столом а окружении нескольких крупных деревянных ящиков и коробок, словно вокруг не рушился мир, а просто закончился очередной опыт, который предстояло осмыслить.

Он был высокий даже сидя, очень худой, совершенно седой. Ощущалась в нём та самая «порода», что видна была порой в артистах старых фильмов тридцатых годов.

Старый костюм, жилет, галстук — всё аккуратное, чистон хотя пиджак уже блестел на локтях. На столе — очки в тонкой металлической оправе.

И руки. Морщинистые, но очень спокойные руки — привыкшие работать с тем, что нельзя уронить, разбить или опрокинуть.

На стеллажах ещё стояли пробирки, банки, флаконы, но большая часть полок уже опустела; ящики, как я увидел, уже заполнены, свободное место тщательно набито ватой и ветошью.

— Профессор Герасимов? Павел Антонович?

Он поднял на нас глаза без малейшего удивления.

— К вашим услугам.

— Шереметьев. Александр Сергеевич. ВНИИГИС.

Герасимов вдруг взглянул на меня с интересом.

— Александр Шереметьев?.. Так вот вы какой!..

Я даже слегка растерялся.

— Простите?

— Павел Антонович, — вдруг встрял Петельников, — вы сказали: «Ах вот вы какой». Вы с товарищем Шереметьевым раньше были знакомы?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

— Девушка ваша звонила.

— Какая девушка? — одновременно спросили мы с Петельниковым.

Герасимов иронически поднял бровь.

— Очень энергичная и настойчивая девушка. Крылова, кажется. Елена Павловна. Недели две назад. Расспрашивала о коллекции, о возможности проезда сюда. Сказала, что некий Александр Шереметьев совершенно измучил её требованием нас вывезти.

Я смущённо кашлянул. Про эти звонки Лена ничего мне не рассказывала.

Петельников искоса взглянул на меня.

— Вот как?

— Именно так, — сухо сказал профессор. — Поэтому мне было интересно увидеть человека, который, сам меня не зная, уже который месяц пытается меня спасти.

Вот ведь, только и подумал я.

— Павел Антонович, мы сегодня вывозим оборудование со станции. На обратном пути заберём вас.

— Меня? — удивился он.

— И коллекцию вашу, само собой.

— Коллекция собрана, — спокойно сказал он, указывая на четыре ящика. — Самое ценное я упаковал, сотрудников распустил, велев им спасаться по возможности.

— Тогда собирайтесь сами.

— А я, по-вашему, чем занимаюсь?

Сзади кашлянул Петельников и профессор перевёл взгляд на него; похоже, только сейчас разглядел как следует, кто это, в какой форме и форма эта ему явно не понравилась.

— Сколько времени вам нужно? — спросил Петельников.

— Нисколько, — Герасимов указал на ящики. — Всё самое ценное и уникальное уже собрано. Остальное, полагаю, придётся оставить.

— А ваши собственные вещи?

— Вон, в углу, — там стояло два старых потёртых чемодана.

— А почему же вы сами до сих пор ещё здесь? — вдруг резко спросил Петельников. — Все уходят, институт эвакуируется, а вы сидите!..

Герасимов молчал, холодно и спокойно; Петельников зачем-то продолжил, зло, нервно, почти срываясь:

— Немцев ждёте?

Внутри у меня всё сжалось — не потому, что вопрос был страшный, а потому что донельзя глупый.

Герасимов медленно взял очки со стола, надел, воззрился на Петельникова, словно был тот не грозным старшим лейтенантом госбезопасности, властным над жизнью и смертью того же профессора Павла Антоновича, а какой-то любопытной колонией, подлежащей тщательному изучению на предметном стекле микроскопа.