Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 32

Попаданец-инженер чинит механических зверей, которых другие боятся разбирать, и шаг за шагом растёт из подмастерья в мастера по големам.

https://author.today/reader/647520/6195827

Глава 13

15 сентября 1941 года

Дома я, разумеется, ничего не сказал — мама только удивилась, чего это я помчался на работу в такую рань.

— На завод, — ответил я и формально даже не соврал. Ну, почти.

Она всё равно встала, сунула мне кружку горячего чая, положила небольшой ломтик хлеба. За окном ещё стояла ночь — сентябрьская, сырая и холодная; одеваться пришлось тепло.

Отец ещё спал, Лизёнок тоже — и хорошо. Если вернусь вечером — никто ничего не узнает.

Если не вернусь…

Но об этом я думать себе немедленно запретил.

В институте уже ждали; четыре грузовика стояли вдоль улицы, мотор одного негромко работал, выпуская в прохладный воздух сизый выхлоп. Возле машин угрюмо застыли шофёры, никто не курил, не разговаривал, только мрачно переглядывались.

Петельников был здесь же, и охрана — сержант с десятком бойцов в форме войск НКВД, за плечами трёхлинейки. Красноармейцы — почти все молодые, аккуратные, собранные. Ремни подтянуты, оружие чистое, всё сидит как положено.

Именно это мне и не понравилось. На войне человек, который уже некоторое время жил под обстрелами, обычно выглядел несколько иначе — не обязательно грязнее, просто иначе; эти же пока всё делали слишком правильно.

Петельников заметил меня, кивнул.

— Товарищ Шереметьев.

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности.

Губы его на миг скривились в недовольной гримасе. Что-то нервничаешь ты больно, Клим Андреевич…

Сержант подошёл, представился, потом чётко развернулся к Петельникову.

— Люди готовы, товарищ старший лейтенант.

— Хорошо, — Клим кивнул на меня. — Задача, товарищи бойцы, у нас несложная. Едем за ценным оборудованием на станцию Детское Село. На месте по грузу будете работать с товарищем Шереметьевым Александром Сергеевичем.

Бойцы воззрились на меня — с совершенно понятным выражением, мол, что это за штатский пацан, девятнадцатилетний сопляк в гражданском?

Я их понимал.

— Прежде чем поедем, можно пять минут? — спросил я Петельникова.

— Давайте.

Я встал на подножку ближайшего грузовика, поставил рядом плотно набитую сумку с санитарными припасами, что вчера собирала Лена, ну и с моими добавлениями.

— Перевязочный пакет у всех есть?

Сержант откровенно удивился вопросу.

— По уставу положено, товарищ Шереметьев!

— Я знаю, что «положено». У всех есть?

Теперь уже сержант сам повернулся к бойцам.

— Проверить!

Зашуршала одежда.

Индивидуальный перевязочный пакет по уставу действительно должен был иметь каждый боец и командир; строевые инструкции предписывали носить его в левом кармане гимнастёрки.

Пакеты имелись у всех.

— Хорошо. Сами понимаете, без нужды не открывать. Теперь следующее — смотрите все сюда.

Я достал несколько вчерашних своих изделий.

На вид — ничего особенного, матерчатые жгуты с закрутками, такие Красная Армия знала и без меня, но вместе с ними те несколько, что в мастерских сделали по моему эскизу — те же широкая прочная тесьма, закрутка и пряжка, только устроено всё так, чтобы при необходимости человек мог попытаться затянуть жгут себе сам, одной рукой.

Никакой великой технологии, просто здесь её ещё не довели до уме.

— Разбирайте.

Сержант взял один из новых, повертел.

— Это что?

— Кровоостанавливающий жгут.

— Так они ж вроде как другие?

— Которые «другие» — они вот, вам привычные. А этим одной рукой пользоваться можно, — я показал, как.

— Если сильное кровотечение из руки или ноги — жгут выше раны. Затягивать до остановки крови. Время обязательно записать. Вот карандаши, вот бумага.

Один из бойцов спросил:

— А если просто ранило?

— Тогда пакет. Жгут без надобности не накладывать.

Сержант уже слушал внимательнее.

— Теперь следующее. Если попадём под артиллерийский или миномётный огонь — возле машин толпой не стоять. Есть канава, воронка, насыпь — используете. Машины сами по себе укрытием не считать.

Я хотел сказать больше — про интервалы, про то, как страшно хочется бежать неизвестно куда после первого близкого разрыва,про то, что второй снаряд вполне может лечь там, куда все дружно бросились после первого… но остановился — и так слишком много, и слишком странно это будет звучать из уст младшего лаборанта.

— Главное — товарища сержанта слушайте. Если кто-нибудь ранен — сначала смотрите, можете ли вообще до него добраться. Не надо вместо одного раненого получать троих.

Теперь уже никто не улыбался.

Петельников стоял чуть поодаль и смотрел на меня — опять этим своим странным взглядом.

Я сделал вид, что не заметил. Надоело, чёрт возьми.

Сержант скомандовал рассаживаться, бойцы полезли в кузов.

— Смотрю, Александр Сергеевич, вы не только в дрожжах разбираюсь, — подошёл Петельников.

— Я вообще отличаюсь умом и сообразительностью, — огрызнулся я. — Давайте потом, Клим Андреевич, а? Честное слово.

— Потом так потом, — подозрительно легко отступил он.

Я закинул санитарную сумку в кабину, забрался сам. Петельников втиснулся рядом.

— Сначала станция, — сказал он. — Это наше задание.

— А потом Герасимов.

— Если обстановка позволит, — заметил Клим.

— Позволит, — резко сказал я.

Он удивлённо поднял брови.

— Вот этого вы знать не можете.

— Не всегда можно сослаться на обстановку, товарищ старший лейтенант госбезопасности.

Клим только хмыкнул. Я не отреагировал и ему, похоже, это тоже не понравилось — слишком уж привык, что люди ловили любой оттенок его настроений. Не его лично, конечно, а видя в нём представителя всесильного ведомства.

Тронулись ещё до полного рассвета, в пять утра; четыре грузовика один за другим пошли через просыпающийся город.

Это был уже город-фронт. Тёмный, затаившийся, но готовый отвечать ударом на удар — орудия кронштадтских фортов и кораблей Балтфлота, 14-ти дюймовые пушки с так и не построенных линейных крейсеров типа «Измаил» и даже одна опытная 16-ти дюймовка, созданная для линкора «Советский Союз»…

Останавливали нас несколько раз, Петельников всякий раз вылезал «порешать вопросики», как сказали бы в моём времени — и мы ехали дальше. Не «мчались», увы, именно ехали.

До Средней Рогатки, южного выезда из города, добрались примерно к шести утра. Здесь уже проверяли куда основательнее, и даже климовские петлицы с двумя шпалами помогли далеко не сразу.

А навстречу нам шли люди. Пешком, разрозненно, семьями, группами. Толкали перед собой тележки, коляски, даже садовые тачки, несли на руках детей. Лица серые, опустошённые, вымотанные.

Я знал, что именно в эти дни свершался основной исход населения из Пушкина и Павловска (или, как тогда его называли, Слуцка).

Наконец нас пропустили.

Мрачный это был вид — всем известное шоссе сейчас, кое-где по обочинам разбитые остовы грузовиков, воронки от бомб, пока ещё большей частью случайные, прицельно эту трассу начнут бомбить позднее.

И идущий навстречу нам живой поток.

Нет, не поток — скорее ручеёк. Далеко не у всех хватало сил выбраться из прифронтовых пригородов; многие и вовсе боялись трогаться с места. Знаю, что были и настроения, мол, под немцами хуже не будет — этим людям предстояло очень резкое и жуткое расставание с иллюзиями.

Чем дальше мы уходили на юг, тем чаще приходилось тормозить.

Вот — мужчина с чемоданом в одной руке, за другую держится девочка лет пяти; женщина в долгополом пальто, катит детскую коляску, доверху набитую каким-то узлами; старик с мешком за плечами…