Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 31

— В такое время? — он искренне удивился.

— Мне там кое-что забрать надо.

Он вздохнул.

— Поехали в институт.

Лена ждала.

То есть, конечно, она не меня ждала — просто ещё домой уйти не успела.

По крайней мере, именно это она заявила, когда я вошёл в комитетскую комнату и увидел на столе набитую брезентовую сумку, рядом ещё один свёрток и две картонные коробки.

— Нашла?

— Нашла.

Она говорила очень сухо.

Плохо дело.

— Перевязочных пакетов двенадцать. Бинты. Вата. Марля. Йод. Ножницы. Булавки. Две косынки. Ещё нашла четыре резиновых жгута, но один совсем старый, я бы на него не рассчитывала. Сумку санинструктора не дали, сказали самим нужна.

— Лен, ты чудо.

— Куда вы едете?

Я перебирал собранные ею материалы.

— Саша, куда вы едете⁈

Вот ведь настырная, подумалось мне.

— В Пушкин мы едем, Лен. На станцию.

Она побледнела — совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Когда?

— Завтра рано утром.

— Я еду с вами, — выпалила она без тени сомнения.

— Нет, — я даже не посмотрел на неё.

— Это ещё почему? — она упёрла руки в бока.

— Потому, что «потому» кончается на «у». Потому, что я так сказал. Достаточно?

— Нет! — она аж вспыхнула, топнула ногой. — Глупости это всё! Это не ответ вообще!..

— Не ответ, говоришь⁈ Тогда вот тебе ответ самый полный, какой только быть может — потому что там уже фронт.

— Вот именно! — заявила она, сверкая глазами.

— Что — именно? И не прожигай меня взглядом, не испугаюсь.

— Именно поэтому, что там фронт, я и должна ехать!

Я даже не сразу нашёлся.

— Ты с ума сошла?

— А ты⁈ Ты не сошёл⁈

— Мне оборудование надо вытаскивать!.. Сепараторы наши!..

— А мне надо вытаскивать культуры! Герасимовская коллекция — думаешь, я про неё забыла⁈ И, раз ты едешь — то и я поеду!.. Культуры спасать надо!..

— Если они там ещё есть, — только и смог я сказать.

— Тем более! Тебе не до этого будет, да и сам-то ты поймёшь, что брать?

Ну да, Ленка-то думает всё равно, что спецификаций я не знаю…

— Разберусь. Ты уже, наверное, поняла, что я сообразительный?

— Разберёшься? Всё поймёшь? По этикеткам? По журналам? Если там половина подписей — латинские аббревиатуры? Если там несколько коллекций?

— Разберусь, сказал же!

— Конечно! Ты теперь вообще во всём разбираешься!

Она вдруг повысила голос:

— Саша, ну что ты — там же Герасимов! Павел Антонович!.. Там его коллекция! Ты сам про неё сколько говорил! Я микробиолог, в конце концов!

— Нет, говорю тебе.

— Да что ты заладил — «нет», «нет»!

— Потому что нет!

Я рявкнул так, что она отшатнулась. В коридоре кто-то остановился было, но тут же поспешно побежал дальше, сообразил, видать.

— Ты никуда не поедешь, — сказал я уже тише. — Всё.

— Почему ты решаешь⁈

— Потому что кто-то должен решить. Сегодня это я.

— Ты мне не начальник!

— Сейчас — начальник. Попрошу Петельникова, он тебя в камеру запрёт, до нашего возвращения.

Это было, конечно, нечестно, и оба мы это понимали.

Лена смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Значит, сам полезешь под пули, а мне нельзя?

— Да, тебе нельзя.

— Почему⁈

Я уже хотел ответить что-нибудь разумное — про завод, про посевную лабораторию, про то, что если со мной что-нибудь случится, она должна будет продолжать работу.

Но посмотрел на неё и сказал правду:

— Потому что я тебя туда не повезу. Потому что не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь бы случилось. Потому что я должен думать о том, как вывезти эти сепараторы чёртовы, будь они неладны — а не следить каждый миг за тобой и быть готовым тебя вытащить, любой ценой. Потому что немцам я тебя не оставлю, никак, никогда, ни за что, ни живой, ни даже мёртвой, поняла⁈

Лена замерла; вот буквально и именно замерла; ещё мгновение назад она готова была спорить, кричать, доказывать, что я не имею права ею командовать. Я даже ждал следующего залпа — но его не последовало.

— Саш… — сказала она совсем другим голосом и вдруг отвернулась.

Я, честно, не сразу понял почему — а потом увидел, как она быстро-быстро провела ладонями по щекам.

Чёрт. Чёрт. Чёрт!..

— Лен…

— Не надо, — плечи её вдруг вздрогнули.

— Прости. Я не хотел на тебя орать.

— Да не поэтому!

Она сказала это сердито — почти по-прежнему — но голос опять сорвался. Застыла спиной ко мне, втянув голову в плечи, отчаянно пыталаясь справиться с собой.

Ноги мои сами сделали шаг.

— Лен… ну, Лен, ну, пожалуйста… — ничего умнее в тот миг мне в голову не пришло.

— Не подходи, — всхлипнула она.

Я остановился; она ещё пару раз хлюпнула носом, но потом всё-таки повернулась.

Глаза блестели, ресницы слиплись. Смотрела она на меня так, что мне внезапно стало гораздо страшнее, чем от завтрашней поездки.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?

Я уже открыл было рот — и закрыл, потому что понял; поздновато, конечно.

— Понимаю, — сказал я.

— Ничего ты не понимаешь! — сердито выпалила она.

«Ничего ты не понимаешь, Джон Сноу…» — закрутилась в голове дурацкая фраза.

Лена шагнула ко мне сама, так, что меж нами оставалось совсем немного.

— Я ведь… — начала она и осеклась.

Я ждал; она тоже, кажется, ждала — что я то ли помогу, то ли остановлю.

— Ты ведь что?

— Ничего, — она снова вытерла глаза, теперь уже со злостью. — Ничего, сказала!.. И не пялься на меня. Ты… ты ведь нам здесь так нужен… Поэтому… Просто… просто вернись, хорошо?

Вот теперь мне стало совсем нечего отвечать — обещать такое нельзя, но и вслух не скажешь.

— Вернусь, — сказал я. И добавил — пустые, бессмысленные слова: — Не беспокойся…

Лена коротко кивнула — а потом вдруг обняла меня.

Нет, не поцеловала — просто уткнулась лицом мне в грудь и стиснула так, словно собиралась удержать здесь силой.

Я обнял её тоже; и несколько бесконечных секунд мы так и стояли — посреди пустой комнаты комитета комсомола, рядом с коробками бинтов, ватой и собранной для завтрашней поездки аптечкой.

Потом Лена сама отстранилась.

— Всё. Иди.

— Лен…

— Иди, Саш. А то я сейчас всё-таки скажу… — она мучительно покраснела и тут же сердито добавила, невесть к чему, — И ничего себе не воображай тут, пожалуйста!

Чего «ничего не воображать тут», я так и не понял.

Это была настолько очевидная ложь, что и сказать было нечего.

Я взял плотно набитую сумку.

— До завтра, Лен. Да не переживай ты так, вернёмся мы все, живые, невредимые…

— Ага, — сказала она бесцветным голосом. — Живые и невредимые. Только мне с вами нельзя…

Я только покачал головой и пошёл к двери; у порога обернулся — Лена всё ещё стояла возле стола, обхватив плечи руками.

— Саша… — Она снова чуть было не призналась, я видел. Лицо её мучительно дрогнуло, и сразу: — Да иди уже, иди!..

Я вышел.

Завтра, бухало в голове. Завтра-завтра-завтра…

Клим Петельников ничего не сказал Кире. Ни слова, ни полслова — пришёл домой оживлённый, весёлый даже. Несмотря ни на что, рассказывал какие-то смешные истории и видел, как оживает Кира, как терзавшее её постоянно жуткое за него беспокойство отступает — хотя бы на время.

…А потом он опять лежал без сна, слушая Кирино ровное дыхание и думал про Шереметьева. Не хотел думать, а всё-таки думалось — и почему-то всё больше не про то, как младенцы уволокла за кордон коварная немка Фогель, или как растили его там страшные-ужасные антисоветчики из РОВСа, учили ненавидеть Советскую страну — а про то, что скорее всего, это и не проснувшиеся способности, и не похищенный брат-близнец, а что-то совершенно иное, иное настолько, что у него, Клима Петельникова, не находилось для этого даже самых простых слов.