Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 29
Потом начиналось интересное. Микробиолога заинтересовал сам Шереметьев, именно как коллега, как учёный.
«В ходе беседы тов. Шереметьев обнаружил весьма глубокое понимание физиологии дрожжевой клетки и закономерностей отбора производственной культуры».
«На поставленные мною вопросы отвечал свободно, причём неоднократно выходил за пределы непосредственно обсуждаемой производственной задачи».
Ниже шёл пример.
Эксперт спросил, каким образом Шереметьев рассчитывает повышать устойчивость культуры к неблагоприятному гидролизату.
Обычным ответом, насколько понял Клим, должны были стать отбор и последовательные пересевы.
Шереметьев ответил именно это, а потом в разговор вступил Шарков.
«Тов. Шарков сообщил также о проводимых тов.Шереметьевым опытах по изменению наследственных свойств культуры путём воздействием физических и химических агентов с последующим отбором вариантов, устойчивых к повышенному содержанию вредных примесей».
Клим вернулся к началу абзаца и перечёл его снова. «Изменению наследственных свойств», «воздействием физических и химических агентов»…
Клим вспомнил увиденную им как-то ультрафиолетовую лампу на лабораторном столе Шереметьева.
Значит, это было не баловство…
Микробиолог продолжал:
«Постановка вопроса тов. Шереметьевым значительно шире обычной практической селекции производственных дрожжей».
А дальше шло и совсем непонятное:
«В разговоре им употреблялись отдельные выражения и термины, которые мне неизвестны либо не приняты в доступной мне специальной литературе».
Клим снова подчеркнул фразу, поставил на полях знак вопроса.
Дальше эксперт приводил ещё несколько примеров — наследственная изменчивость культуры, отбор устойчивых вариантов, влияние состава среды на направление отбора, сохранение полученных свойств после последующих пересевов.
И наконец перешёл к выводам. Большинство их относилось и впрямь к организации микробиологической работы на заводе, но в конце шла особая приписка:
'Считаю своим долгом особо отметить обстоятельство, непосредственно к поставленной передо мной задаче не относящееся. Как я указывал выше, тов.Шереметьев обнаружил исключительно глубокое понимание ряда вопросов физиологии и наследственной изменчивости микроорганизмов.
В разговоре тов. Шереметьев пользовался некоторыми не знакомыми мне научными терминами. Первоначально я отнёс это к неточности, могущей быть свойственной лексикону молодого работника, однако при уточняющих вопросах выяснилось, что за указанными выражениями стоят вполне определённые и, по существу, правильно понимаемые им явления. В нескольких случаях тов. Шереметьев формулировал вопрос необычно, но чрезвычайно содержательно.
Лишь впоследствии я узнал, что тов. Шереметьеву девятнадцать лет, он окончил химико-технологический техникум и имеет весьма небольшой стаж работы.
В связи с этим считаю абсолютно необходимым обратить на него самое пристальное внимание руководством института. По глубине специальных знаний в ряде разделов микробиологии тов. Шереметьев значительно превосходит уровень, который можно ожидать не только от выпускника техникума, но и от обычного выпускника университета.
Если отвлечься от отсутствия у него формальной научной квалификации и оценивать исключительно обнаруженные в беседе знания и способность самостоятельно мыслить, планировать и вести научную работу — по отдельным вопросам уровень тов. Шереметьева я оценил бы как соответствующий уровню хорошо подготовленного научного работника — кандидата биологических наук.
Считаю тов. Шереметьева исключительно способным молодым специалистом. При правильном научном руководстве, предоставлении возможности продолжить образование и самостоятельную работу из него может вырасти крупный исследователь. Такой работник, на мой взгляд, заслуживает самого внимательного и бережного к себе отношения'.
Клим дочитал до конца.
В самом низу, уже после подписи, оформленной по всем правилам, со всеми регалиями — доктор наук, профессор, заведующий кафедрой, член редколлегии таких-то и таких-то научных журналов — стояла приписка от руки:
«Особенно прошу обратить внимание на последнюю часть моего заключения. Молодого человека нельзя потерять!!!».
И три восклицательных знака.
Петельников несколько секунд смотрел на эту строку.
— Теперь точно не потеряем, — тихо сказал он.
Какое-то время Клим просто сидел, прикрыв глаза. Вот уж воистину — не было у бабы забот, купила баба порося…
Один эксперт сказал — технически весьма грамотен. Другой сказал — обладает развитой инженерной интуицией и серьёзной подготовкой.
А третий и просто бахнул, мол, кандидат наук, трах-тибидох, как говаривала Кира, когда в шутку ругалась на него, Клима. Девятнадцать лет, школа, техникум, два месяца работы младшим лаборантом. И никаких признаков «исключительно способного молодого специалиста» до той самой болезни, будь она трижды неладна.
Вечером все три заключения — заверенные копии сняты, приобщены к делу — снова лежали на столе, только теперь уже у Кубаткина.
Все трое — Петельников, Цируль и сам Кубаткин — молча глядели на них. Сам Пётр Николаевич смотрел на лист с тремя восклицательными знаками внизу так, словно надеялся, что они куда-нибудь сами исчезнут.
Но они, само собой, никуда не исчезали.
Кубаткин наконец отодвинул бумаги.
— «Дистанция огромного размера», — сказал он мрачно. — Была.
— Сократилась, Пётр Николаевич, — осторожно поправил Клим.
Кубаткин ещё раз перелистал заключение микробиолога.
— Так, — сказал он наконец. — Немцы могли его этому научить?
— Теоретически?.. — осторожно сказал Цируль. — Мы не специалисты. Я бы не стал сейчас ни что-то утверждать, ни что-то исключать.
— Вот и не исключайте. Узнайте точно, — Кубаткин ткнул пальцем в подпись под заключением. — Профессора этого — снова найти. С ним побеседовать. Очень-очень вежливо.
— Понял. — Петельников едва заметно усмехнулся.
— Нет, Клим Андреевич, именно очень вежливо. Ни в коем случае не напугать человека. Никаких вопросов про шпионов, немцев и прочую чушь. Он нам сейчас нужен совершенно спокойным. Вот что, вы ему продуктов подкиньте, пожалуй, из особого фонда, в качестве премии за работу. Пусть подробно напишет уже про Шереметьева, но официально — не для нас.
— А для кого же? — удивился Цируль.
— Да хоть для Академии Наук — для продвижения молодого талантливого специалиста. Раз уж сам считает, что мальчишку надо холить и лелеять, вот пусть и обоснует. Что именно тот знает, насколько это необычно, где такому можно научиться, какие научные школы этим занимаются — у нас и за границей; какие книги надо было прочесть и вообще, сколько лет для этого обычно требуется.
— Тогда, пожалуй, получим что-нибудь полезное, — кивнул Петельников.
— Вот именно. Потому что пока мы имеем одно — мальчишка знает то, чего знать не должен.
— Не должен по своей биографии, — поправил Петельников.
Кубаткин коротко взглянул на него.
— Тем хуже. И — с вагоном будьте готовы.
— Всегда готов, — отрапортовал Клим.
…Главное, чтобы Кира не узнала…
Глава 12
14 сентября 1941 года, вечер.
После разговора с Поляковым я ещё некоторое время сидел возле телефона; старался думать. Звучит смешно, да, но в тот момент я именно «старался», потому что слишком уж много посторонних мыслей лезло в голову.
Вот и он, фронт. А значит, надо быть готовым. Оружия, скорее всего, мне не получить, разве что, как говорится, «добыть в бою».
Ох, как же не люблю я подобные формулировки…
Впрочем, неважно. Надо быть готовым, потому что если не завтра, то уже никогда. Да и завтра — в том лишь случае, если, конечно, за ночь немцы не успеют окончательно отрезать Пушкин, не разбомбят станцию, не сожгут вагон, не…