Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 28

— Лаборантом работал, — буркнул я нехотя.

— Александр Сергеевич этой весной закончил химико-технологический техникум, — суховато сказал Шарков. — Но формальный диплом не означает, что…

— Конечно! Конечно!.. — микробиолог поглядел сперва на меня, потом на Шаркова. — Просто… удивителен уровнем компетенции.

Я пожал плечами.

— Читаю много. Занимаюсь самообразованием.

Ответ был наглым, но не столь уж далёким от истины.

Книги я действительно читал и самообразованием занимался; просто большую часть этих книг я прочёл спустя лет этак сорок (и далее) после сегодняшнего дня.

Комиссия уехала около одиннадцати, оставив нам короткое, но весьма дельное заключение, перечислив все действительно узкие места и указав список мер, кои, по её мнению, должны были помочь ускорению запуска, а в дальнейшем — устойчивой работе.

Мы расписались, что «с замечаниями ознакомлены» и комиссия загрузилась в машину.

Мы с Шарковым проводили их и молча смотрели, как их «эмка» выезжает за ворота.

— Василий Иванович, как вы думаете, что это было?

— Если узнаете, Александр Сергеевич, обязательно мне расскажите, буду вам очень обязан, — покачал головой Шарков.

— Вы же сказали, что всех их знаете?

— Знаю, само собой. Не то, чтобы близко, но знаю — а поэтому и удивляюсь. Это очень серьёзные люди, Александр Сергеевич, и очень занятые. У одного сейчас важнейший оборонный заказ, второго я с весны даже на заседание кафедры вытащить не мог. Третий вообще должен был эвакуироваться.

— И вот их всех троих отправили разом нам на помощь?

Шарков пожал плечами.

— Положение сами знаете какое, Саша. Нормы урезают. У вас в животе не бурчит, например? У меня так очень громко. Дрожжи наши теперь и впрямь стратегический вопрос. Что ж тут удивительного, что обком хочет руку на пульсе держать? А, может, и не только обком. Но, повторяю, ничего особо удивительного я тут не вижу. Может, они нам и помочь смогут.

— Может быть, — вздохнул я.

Правда, думать об этом времени не было. Я вернулся в приёмную и придвинул к себе телефон.

Полякова удалось поймать только с пятой попытки.

— Константин Михайлович, Шереметьев беспокоит.

На другом конце провода тяжело вздохнули.

— Знаю я, зачем вы звоните, Александр Сергеевич.

— Тогда ещё лучше, не надо ничего объяснять. Что с машинами? Нет известий?

— Будут, товарищ Шереметьев.

— Когда?

— Скоро.

— Это вы и вчера говорили, — не выдержал я.

— Потому что и вчера они тоже должны были быть скоро.

— Константин Михайлович, там фронт. Фрицы вот-вот могут —

— Думаете, я не знаю? — Голос у него враз изменился.

— Всякое бывает, товарищ Поляков, — я не дал себя заткнуть. — Бывает, что доклады запаздывают. Или… не совсем соответствуют текущей обстановке.

Мы оба замолчали.

— Товарищ Шереметьев, — наконец заговорил Поляков уже спокойнее, — я второй день этим занимаюсь. Машины нашёл. С грузчиками почти решил. Самая скверная часть — пропуска и согласование проезда. Там теперь не заводская проходная. Там войска. Обстановка меняется каждый час, считайте.

— А вагон наш?

— Стоит, насколько я мог понять.

— Пока стоит.

— Пока стоит, — согласился он. — Железнодорожники говорят, что вытащить можно.

— Тогда почему не вытаскивают?

— Потому что у железнодорожников сейчас есть дела несколько важнее ваших сепараторов.

Да, это было верно — линия на Пушкин до сих пор работала, к городу подбрасывались подкрепления, какие успевал собрать штаб Ленфронта.

— Сегодня, Константин Михайлович, иначе и впрямь опоздаем.

— Понимаю.

— Сегодня, товарищ Поляков!..

— Да понимаю я! — сорвался он. И тут же уже устало добавил: — Как только будет всё вместе — машина, люди, бумаги — я вам позвоню. Не дергайте меня каждые полчаса. Так быстрее не станет, — и он резко повесил трубку.

Детское Село, Пушкин, вагон с двадцатью четырьмя сепараторами — а ещё профессор Герасимов и его коллекция.

Про Павла Антоновича Герасимова я не забывал ни на день. Конечно, не то, чтобы я думал об этом постоянно — завод, установки, люди, кислота, опилки, артели, Смольный… Всё время находилось что-то такое, что требовало решения немедленно.

Но в памяти у меня по-прежнему стояло, крупными буквами выведенное:

ПУШКИН. ГЕРАСИМОВ. КОЛЛЕКЦИЯ.

С самого июня.

Я слишком хорошо знал, чем закончится эта история, если ничего не сделать — старый профессор останется там, вместе с бесценной своей коллекцией. Про него все забудут, а он не станет рваться вперёд детей и женщин.

А потом придут немцы. Коллекция погибнет, и сам профессор не переживёт первую же военную зиму.

И всё это время я утешал себя тем, что попасть в Пушкин нельзя — перекрыто, нет пропуска, нет транспорта, а когда он появился — его перехватили военные. Всё правильно, им в тот момент было нужнее.

И вот теперь немцы на окраинах Пушкина. Нет, медлить больше нельзя — я туда поеду сам и без профессора с его коллекцией я оттуда не вернусь.

К четырём часам пополудни на столе у Петельникова лежали три отпечатанных на машинке заключения.

Цируль сделал именно то, что обещал — никаких общих вопросов вроде «что вы думаете о Шереметьеве». Каждый писал о своём.

Первый — о реально имеющемся оборудование, второй — о технологической схеме, третий — о микробиологической части.

Клим начал с самого короткого; инженер-практик уложился в одну страницу.

Он подробно перечислил замеченные узкие места — изношенность и разукомплектованность оборудования, монтаж по временным схемам, использование наспех приспособленных агрегатов, отсутствие части штатной арматуры. Затем отметил, что принимаемые на месте решения в целом технически весьма грамотны.

Отмечалось, помимо всего прочего, что тов. Шереметьев А. С., являясь помощником начальника завода тов. Шаркова В. И., тем не менее несёт на себе основную нагрузку по проведению пусконаладочных работ, при этом «предлагаемые тов.Шереметьевым временные решения не являются нормальными для постоянной эксплуатации, однако в существующих условиях вполне допустимы и позволяют принять участок в работу без длительного ожидания соответствующего спецификациям оборудования». И дальше — «Тов. Шереметьев свободно ориентируется в устройстве имеющихся агрегатов, быстро оценивает возможность их использования по иным назначениям. Склонен к импровизации. При этом импровизация опирается на достаточно глубокое понимание работы машин и механизмов».

Клим подчеркнул последнее предложение.

«Опирается на достаточно глубокое понимание».

Второе заключение было длиннее.

Технолог прошёл весь путь от подготовки гидролизата до отделения готовой дрожжевой массы и особенно придирчиво разбирал места, где заводскую схему приходилось комплектовать из того, что удалось найти.

И снова Шереметьеву давались характеристики не персонально, а как части всех работ по запуску завода. Было много чисто технических рассуждений, которые Клим пропускал, однако в конце шёл абзац, что заставил Петельникова остановиться.

«В ряде случаев тов. Шереметьев принимает решения до получения исчерпывающих расчётных данных. Само по себе это следовало бы считать недостатком, однако проверенные мною решения оказываются, как правило, рациональными».

Вот это было уже куда интереснее.

Дальше технолог словно сам почувствовал необходимость объяснить написанное:

«Подобная быстрота технической оценки обычно появляется при значительном опыте практической работы либо при хорошей подготовке и развитой инженерной интуиции».

Практического опыта у Шереметьева не было; следовательно, оставалось второе. Клим вздохнул и взялся за третье заключение; оно оказалось вдвое длиннее двух других вместе взятых.

Микробиолог написал семь страниц.

Первые две почти целиком занимала производственная часть — состояние лаборатории, чистая культура, подготовка посевного материала, опасность заражения, качество гидролизата.