Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 27

Боже, вдруг вспомнил он Господа. Что ж тогда с Кирой-то будет…

— Всё ясно, товарищи? Приступайте. Валентин Иванович, с вас к завтрашнему утру трое знающих товарищей на Дрожжевом заводе. Клим Андреевич, возьмите записку, вам выделят транспорт и охрану. Думаю, что уже завтра во второй половине дня многое прояснится.

[1] В. И. Цирулю на момент описанных событий всего 31 год.

[2] Пётр Николаевич Кубаткин, (1907 — 1950) начальник Управления НКВД по Ленинградской области; расстрелян по «Ленинградскому делу».

Глава 11

14 сентября 1941 года

Комиссия появилась с утра, несмотря на то, что сегодня было воскресенье.

Слово «комиссия» я теперь уже начинал тихо ненавидеть. За последние недели их вокруг нас развелось столько, что при виде незнакомого человека с папкой хотелось быстренько запрыгнуть в дрожжевой чан. Или, как сказали бы в моём времени, «прикинуться ветошкой и не отсвечивать».

Людей вокруг нас вообще крутиться стало много. Приходили из обкома, от Полякова, нашего «куратора». Приходили из исполкома, от Попкова. Из Ленплана явились как-то.

Но эти трое оказались совсем не похожи на обычных проверяющих.

Все немолодые, всем за пятьдесят, а одному, наверное, хорошо за шестьдесят. Никаких молодых инструкторов с важными лицами, никаких людей, которые сперва требуют красивый отчёт, а потом пытаются понять, что именно в нём написано. Эти смотрели не в бумаги, а на оборудование, не боясь испачкать руки, лезли под чаны, заглядывали во все углы, отслеживали, куда идёт какая магистраль.

И вопросы задавали правильные.

Шарков встретил их возле бывшей директорской приёмной, пожал руки, поздоровался — но я видел, насколько он удивлён.

— Василий Иванович, — сказал я ему вполголоса, когда гости разошлись по цеху, — вы хоть знаете, кто это?

— Всех троих знаю.

— А откуда они взялись?

— Где они работают, известно, а вот с чего ради они к нам заявились, Александр Сергеевич, понятия не имею, — совершенно серьёзно ответил он.

Одного из гостей Шарков представил как старого специалиста по гидролизу, второго — как инженера-технолога, много лет занимавшегося пусконаладкой пищевых и смежных производств, третий оказался микробиологом. И не просто людьми «из соответствующих организаций» — людьми с именами, которых Василий Иванович действительно знал лично.

— Они что, сами напросились?

Шарков посмотрел на меня поверх очков.

— Трое сразу? В воскресенье утром? Нет, конечно. Прислали нам в помощь, выявлять узкие места, смотреть, чем город ещё помочь может. Видать, нашего с вами авторитета недостаточно.

Я только хмыкнул. Само по себе воскресенье сейчас уже ничего не значило, всё в городе, что могло работать, работало каждый день, как и у нас, здесь, на заводе.

Он понемногу оживал.

Ещё совсем недавно здешняя тишина давила на уши, а теперь из механической мастерской доносились звуки работ, где-то визжала дрель, стучали молотки; удалось запустить котельную на торфе, и по трубам уже шёл пар. Оживили большинство электромоторов, перебрали насосы, устранили течь в полусотне, наверное, мест на главных магистралях. Что-то ещё хрипело, захлёбывалось, спотыкалось, умолкало, иные компрессоры упрямо перегревались; но зато в дрожжевом отделении уже отмывали последние чаны.

На полную мощность, конечно, завод всё равно не выйдет и близко, однако из шести разукомплектованных и полуразобранных линий мы собрали три полностью рабочих. Оборудования всё равно не хватало, часть трубопроводов предстояло переложить, но на половину прежней мощности, если всё пойдёт нормально, можно было рассчитывать.

На половину — ещё неделю назад я бы очень многое отдал бы за эти слова, а теперь мне этого было уже мало.

— Почему здесь поставили старую разводку воздуха? — спросил один из гостей. — Причём явно с другой линии взято.

Он забрался по узкой лесенке на верх чана и смотрел вниз.

— Именно что с другой линии, — ответил я. — Старые барботеры со слишком крупными отверстиями. Переделаем.

— Что именно?

Я объяснил; он не перебивал, только затем спросил:

— А если просто увеличить давление?

— Получим больше воздуха, но не обязательно больше кислорода в среде.

Он глядел на меня вопросительно.

— Почему?

И вот тут я впервые задумался — а чего, собственно, этот человек от меня хочет?

— Потому что нам важен не объём прокачиваемого воздуха сам по себе. Нам нужна поверхность контакта газа с жидкостью и время контакта. Крупный пузырь проскочит наверх быстрее, толку от него меньше. Поэтому и отверстия нужны мелкие.

— Насколько?

— В идеале четыре десятых миллиметра. Надо испытывать; вообще чем меньше, тем лучше, пока отверстия не начинают забиваться.

Гость кивнул и что-то записал — похоже, мой ответ. И мне это совсем не понравилось.

Второй тем временем уже разговаривал с Шарковым возле линии подготовки питательной среды.

— Вы же, Василий Иванович, сюда уже нейтрализованный гидролизат повезёте, я правильно понимаю? А нейтрализация чем у вас ведётся?

— Известняком, — сказал Василий Иванович, — его запасы значительны.

— Гипса много получите, — заметил гость.

— Получим, куда ж деваться. Но ничего, отфильтруем.

— А дрожжи? Как они это переносят?

— После фильтрации вполне нормально.

Гость неожиданно повернулся ко мне:

— Александр Сергеевич, а если фильтрация недостаточна?

— Будем её переделывать в таком случае. Если с фильтрационным материалом станет совсем плохо, применим отстаивание и сепарацию уже после выращивания.

— Сепараторы у вас имеются?.. Я видел, тут многое демонтировано, на самом заводе. Вывезли при эвакуации, я полагаю?

— Именно, — мне очень хотелось ругнуться. — Почти все сепараторы были вывезены, осталось шесть штук самых старых. Это одно из самых узких мест у нас.

— Металлический завод мог бы помочь, — заметил другой, инженер-технолог.

И они оба снова что-то записали.

Третий, микробиолог, стал спрашивать, как мы ведём культуру, как собираемся разворачивать лабораторию; здесь у нас разговор затянулся, потому что собеседник мой и впрямь понимал, о чём говорит.

Спросил про устойчивость штамма к гидролизату — его особенно заинтересовали мои эксперименты по выводу устойчивой линии — про постороннюю микрофлору, про посевной материал, про то, как мы собираемся сохранять чистую культуру при таком производстве — на предприятии, где всё фактически приходится создавать заново и опытных кадров катастрофически не хватает.

А тут ещё вдобавок Василий Иванович — из самых лучших побуждений — добавил, что мы ведём работы с помощью «химических агентов, повышающих изменчивость» и что для нас в ГИПХе специально сделали особое вещество…

Я мысленно застонал.

Микробиолог страшно этим заинтересовался, стал меня допрашивать с пристрастием — насилу удалось отбояриться.

— Нет-нет, Александр Сергеевич, это невероятно важно!.. Очень прошу, мы должны с вами это обсудить как следует и в спокойной обстановке!..

— Спокойно, боюсь, уже только после войны получится, — Шарков, увидев мой взгляд, поспешил на помощь.

— И вы уверены, что эти ваши измененные штаммы дадут рост продуктивности? И будут достаточно стабильны?

— Нет, — ответил я. — Не уверен. Само собой, пробовать будем на малых объёмах. Никто ж не говорит, что надо немедля переходить на что-то непроверенное!..

— Само собой, само собой… — заспешил микробиолог. И тут же, словно между прочим, выдал:

— Как давно вы занимаетесь дрожжами, Александр Сергеевич?

— Если честно, то совсем недавно. С начала войны, если всерьёз.

Возникла неловкая пауза.

— А до этого, прошу простить моё столь назойливое любопытство?