Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 23
У Клима на спине выступил холодный пот; несколько секунд Петельников сидел неподвижно, обеими руками вцепившись в журнал, словно тот мог куда-нибудь исчезнуть.
Так, спокойно — само исправление ещё ничего не означало, человек мог машинально поставить двойку и так же машинально исправить ошибку так, как привык.
Всё это возможно.
Только почему тогда без зачёркивания? Без пометы об исправлении? Без подписи?
Клим быстро перелистал несколько страниц — да, вот другое исправление, слово аккуратно зачёркнуто тонким пером, рядом написано другое. Вот ещё одно — исправлена цифра, тоже, перечёркнута, рядом выведена новая и тут же крохотная, практически неразличимая, но всё-таки подпись.
Он вернулся к Шереметьевой — «2», превращённая в «1».
Совсем иначе.
Клим почувствовал, что ладони стали влажными.
— Вот теперь хватит, — сказал он вслух. — Товарищ сержант!
— Я, товарищ старший лейтенант!..
— Срочно, немедленно — в фотоотдел. Сфотографировать эту страницу, сфотографировать так, чтобы исправление — вот тут — было бы чётко видно. Две копии. Одну мне, вторую в дело. Сам журнал после съёмки вернуть под расписку, как положено.
Сержант козырнул, взял журнал, вышел.
Клим взглянул на выписку — там исправление не заметили, оставили просто единицу. Эх, детективы, тоже мне…Так, где эта справка на врача, как её — Клару Францевну Фогель?
Справка была совершенно стандартной. Фамилия, имя, отчество, год рождения, образование — Женский медицинский институт, ещё дореволюционный выпуск. Национальность — правильно, немка, что ж ещё может быть, если ты Клара Францевна. В 1922-ом работала врачом-акушером, связей с белогвардейцами не отмечено, а потом…
Клим аж зажмурился.
В 1924 году выбыла на постоянное местожительство к родственникам в Германию.
Выбыла. На постоянное местожительство. В Германию!..
Петельников медленно и очень аккуратно положил справку поверх страницы журнала. Крепко-крепко зажмурился.
Получалось слишком хорошо. Настолько хорошо, что Клим испугался уже не Шереметьева, а собственной версии — именно так начинающий следователь и загоняет себя в ловушку; сперва придумывает объяснение, а потом начинает замечать только то, что подтверждает его теорию.
Нельзя, нельзя, нельзя!..
Клим вынул блокнот, на чистом листе написал быстро:
«Установленные факты».
Не выводы — только факты.
«Первое: при поступлении матери — „двойня?“».
«Второе: в журнале родов в графе количества родившихся первоначально проставлена цифра 2, поверх исправлена на 1. Причина исправления неизвестна».
«Третье: в ЗАГС зарегистрирован один ребёнок».
«Четвёртое: роды принимала врач К. Ф. Фогель, немка. В 1924 г. выехала в Германию».
Каждый факт отдельно не значил почти ничего.
Вместе же…
— Твою ж мать, — тихо сказал Клим.
Он перечитал — да, вот теперь можно, теперь это уже не фантазия; не доказательство подмены — до доказательства ещё как до Берлина пешком, но основание для официальной проверки есть, и основание серьёзное.
Клим сдвинул блокнот в сторону, достал чистый лист.
На секунду задумался над обращением, потом начал писать.
'Заместителю начальника Экономического отдела
УНКВД по Ленинградской области
тов. Цирулю В. И.
от старшего лейтенанта государственной безопасности
Петельникова К. А'.
Ниже старательно вывел:
«ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА»
Перо зависло над бумагой; как написать всё это так, чтобы не выставить себя сумасшедшим?
«Подозреваю, что сотрудник гидролизного института был подменён тайным братом-близнецом»? После такого начальник прежде всего поинтересуется здоровьем самого Петельникова. И притом очень настойчиво.
Нет, излагаем только факты и вывод — что считаем необходимым провести глубокую проверку.
Клим начал снова.
«В ходе контрразведывательной проверки сотрудника ВНИИГС Шереметьева Александра Сергеевича, 1922 г.р., в связи с резким изменением характера его деятельности и выявлением у него знаний и навыков, не соответствующих возрасту, образованию и прежнему опыту…»
Петельников остановился, проверил себя.
«Резким изменением характера деятельности» — нормально; «знаний и навыков» — тоже, никаких таинственных близнецов пока; идём дальше.
«…проверены обстоятельства рождения указанного лица…»
Клим перевёл дух; теперь предстояло изложить главное.
«Актовая запись ЗАГС свидетельствует о рождении одного ребёнка мужского пола. Вместе с тем в сохранившейся медицинской документации родильного учреждения обнаружены следующие обстоятельства…»
Он перечислил — подозрение на двойню, исправленная цифра, врач, эмигрировавший в Германию.
Когда закончил, перечитал весь абзац — нет, никаких выводов он делать не станет, только сформулирует просьбу.
«Считаю необходимым продолжить проверку в срочном порядке, установить обстоятельства выезда врача Фогель К. Ф. в Германию, её связи, родственников, лиц, присутствовавших при родах, а также проверить возможность рождения второго ребёнка, не отражённого в документах ЗАГС».
Вот, теперь всё.
И только здесь он позволил себе ещё одну фразу:
«До завершения проверки не исключаю возможность того, что Шереметьев А. С., фактически находящийся в настоящее время в Ленинграде, не является лицом, на которое оформлены его действующие документы».
Клим отложил перо.
Вот теперь ему стало действительно страшно — пока мысль существовала только у него в голове, её можно было назвать бредом и выбросить, теперь она жила на бумаге, официально. И молчать об этом дальше Клим не имел права.
Клим взял докладную и поднялся — нет, через канцелярию такую бумагу он не пошлёт, отнесёт сам и поговорит с начальником лично.
Зам.начальника Экономического отдела Валентина Ивановича Цируля Клим застал у себя.
Повезло — в последние недели руководство Экономического отдела куда чаще приходилось ловить по городу, чем искать в кабинетах.
Секретарю Петельников сказал только:
— Лично. Срочно.
Через минуту его пропустили.
Цируль сидел над какими-то сводками, возле правой руки остывал чай, пепельница была полна окурков. Он поднял голову.
— Что у вас, Клим Андреевич?
— По Шереметьеву. Дрожжевая программа.
Цируль кивнул.
— По лицу вашему вижу — что-то случилось.
— Боюсь, таки-случилось, — вздохнул Петельников и положил на стол докладную. — Хотел был, чтобы вы сперва прочитали.
Цируль взглянул на него с удивлением, но бумагу взял и вопросов лишних — почему, мол, не обычным порядком — задавать не стал.
Читал он быстро, сосредоточенно, на лице ничего не отражалось.
— Так, — сказал он наконец. — Садитесь.
Клим сел; Цируль вновь просмотрел конец докладной.
— «Не является лицом, на которое оформлены его действующие документы».
— Да. Это моё предположение, единственное, которое я могу сделать из всего, изложенного выше.
Цируль помолчал, задумчиво помял подбородок.
— Очень много фактов против вашей версии, не говоря уж о здравом смысле.
— Совершенно согласен, Валентин Иванович. Но не считал себя вправе и дальше не давать этим материалам ход.
Цируль кивнул.
— Вы поступили совершенно правильно, придя ко мне. Давайте думать дальше.
— Давайте, — кивнул Петельников.
— ЗАГС — один ребёнок, против вашей версии, так? Родильный дом — «двойня?» с вопросительным знаком. Два сердцебиения, справа и слева. Это ещё ничего не доказывает. А что за фокус с исправленной двойкой?..
Клим пояснил.
— Журнал сейчас в фотоотделе. Готовят качественную копию страницы. Но, Валентин Иванович, я ручаюсь вам головой.
— Я вас, Клим Андреевич, давно уже знаю, можете голову в заклад не ставить. Значит, сперва была написана двойка, а её переправили на единицу?..
— Так точно.
— И, как я понимаю, факт этот никак не зафиксирован, никаких «исправленному верить» и так далее?