Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 18

А здесь? Перед Климом Андреевичем стоял тот же человек, то же лицо, те же отпечатки пальцев — если кому-нибудь вообще придёт в голову их сравнивать; та же семья, та же биография.

Даже шрам на колене, полученный лет в десять, никуда не делся.

Подменить меня невозможно — потому что никто меня и не подменял, я просто оказался внутри, и вот этого старший лейтенант государственной безопасности предположить не сможет никогда.

Я снова взял карандаш — бояться Клима особенно нечего; следить будет — ну так пусть себе следит. Станет спрашивать — отвечу.

Главное самому не болтать лишнего и пореже демонстрировать знания, которых у Александра Сергеевича быть не должно.

Последнее, конечно, было проще сказать, чем сделать — потому что завод нужно было запустить.

А времени на то, чтобы каждую секунду достоверно изображать из себя девятнадцатилетнего мальчишку, у меня не осталось.

Значит, ещё одно правило — никого к себе не привязывать, ни Ленку, ни Наташу, ни, тем более, Инну.

Петельников пока смотрит только на меня; вот пусть и смотрит.

Стоит ему решить, что кто-то из них мне особенно близок — начнёт таскать уже их.

Ленка сама кого угодно доведёт до белого каления, но и на неё найдётся папка.

Наташа вообще сидит слишком близко к Смольному.

А Инна… Нет. Инну сюда нельзя подпускать вовсе.

Чем меньше людей вокруг меня выглядят «моими», тем безопаснее для них.

Петельников вышел с завода совсем поздно.

Несколько минут постоял у ворот, глядя на тёмные — светомаскировка! — корпуса. Где-то внутри ещё работали — доносился металлический стук, коротко взвыл электромотор, снова стих.

«Ну что, Клим Андреевич, — подумал он. — Поработал рядом? Ты ж этого хотел, верно?»

Да, верно. Именно этого он и хотел — не рассказы и пересказы, не бумажки с характеристиками, а смотреть и анализировать то, что видишь и слышишь сам.

Поставить Шереметьева на настоящую работу, где не прикроешься правильными отчётами — и посмотреть, что останется от молодого человека, когда вокруг него окажутся настоящие рабочие, инженеры, слесари; когда придётся иметь дело с неисправными машинами, нехваткой людей, материалов и времени.

Посмотрел, да. В оба глаза, что называется.

Лучше бы не смотрел.

Петельников медленно шёл вдоль ограды.

Хуже всего было даже не то, что Шереметьев слишком много знал — сегодня Клим специально следил за этим.

Нет, Шереметьев не знал всего — подошёл к одному двигателю, выслушал электрика, переспросил что-то, чего явно не понимал, и тут же выдал:

— Это вам виднее. Сколько времени потребуется?

Через четверть часа то же самое повторилось с насосом. Потом с какой-то арматурой. Потом возле ёмкостей, где никак не могли разобраться в хитросплетениях трубопроводов.

Шереметьев не спорил, он выслушал, задал пару вопросов, быстро принял решение — что на разборку, что заменить, что латать, что на запчасти. И, судя по серьёзным лицам рабочих и спецов — а они все годились ему не то, что в отцы, а зачастую и в деды — Петельников понял, что говорил Шереметьев дело.

Да, парень не пытался выдать себя за всезнайку, за специалист во всём и по всему; это как раз Петельникову почти понравилось, ибо человек, который знает всё, бывает только в плохом донесении.

Шереметьев прекрасно понимал, чего именно не знает; он безошибочно отделял то, что должен решить сам, от того, что следует отдать человеку, который разбирается лучше. Не пытался показать себя умнее мастера, не боялся спросить, не боялся тут же принять решение, если ответ получен.

А потом шёл дальше, не давай себе увязнуть в чём-то одном.

Это был признак опытного и хорошего руководителя, но никак не девятнадцатилетнего мальчишки, вчера назначенного помощником по восстановительным работам; признак человека, давно привыкшего отвечать за порученное сложное дело.

Петельников остановился, с досадой стиснул зубы, сжал кулаки в карманах шинели.

Его подозрения оправдывались с пугающей скоростью.

Не знания Шереметьева удивляли в особенности, но явный опыт, которым — как Петельников убедился лично — Шереметьев обладал. Потому что можно прочесть книгу про двигатели, можно выучить технологический процесс, можно даже заранее получить подробные сведения о производстве гидролизных дрожжей — но нельзя прочесть, как разговаривать с человеком, который двадцать лет чинит насосы и считает тебя мальчишкой — потому что по паспорту ты мальчишка и есть.

Нельзя выучить, когда именно надо настоять, когда уступить специалисту, а когда сказать: «Нет, это разбираем, потому что другая линия нужнее».

Нельзя за два месяца привыкнуть распоряжаться людьми так, чтобы они через пять минут забывали, сколько тебе лет.

Петельников это сегодня видел сам; о да, собственными глазами!

Поначалу на Шереметьева посматривали — да и ещё как посматривали, особенно старики; а потом перестали.

К обеду один из слесарей подошёл уже сам:

— Александр Сергеевич, там второй насос вскрыли. Глянете?

Не «товарищ Шереметьев», а Александр Сергеевич, обращение уважительное, не как к «присланному начальству, которое в деле нашем ни черта не понимает».

Да, а до болезни был совершенно другой человек и теперь это уже не хотелось ни смягчать, ни объяснять совпадениями.

Петельников знал прежнего Шереметьева — не близко, конечно, но достаточно.

Хороший парень, исполнительный, не дурак, со средним техническим образование, комсомолец; на работе не отлынивал, не прогуливал, не опаздывал; за Крыловой бегал так, что этого разве слепой не замечал, и при ней обычно становился ещё молчаливее.

С начальством не спорил, особой инициативы не проявлял — в общем, нормальный девятнадцатилетний мальчишка, каких немало.

А потом бах — странная болезнь, потом температура под сорок, опасения врача, и… И двадцать третьего июня на работу пришёл уже вот этот.

Клим нахмурился — нет, слова «этот» он пока себе позволять не должен. Факт один — после болезни Шереметьев резко изменился, всё остальное — выводы. Так Клима учили работать — факт, предположение, версия. Ни в коем случае не смешивать и не бежать впереди паровоза.

Он мысленно начал сначала, в который уже раз.

Война — самое простое объяснение. Война иногда меняет человека за сутки — один, считавшийся трусом, идёт в огонь, другой, совершенно незаметный, оказывается отличным командиром, третий, вчера ничего не решавший, вдруг принимает на себя ответственность.

Так бывает — Петельников сам видел, в молодости, на Гражданской.

Но война могла заставить проявиться тому, что крылось внутри, но не могла дать опыт прожитых лет.

Сегодня Шереметьев не решился попробовать сделаться командиром; он уже умел командовать; разница небольшая только на бумаге.

Значит, болезнь?

Но доктор Захарова тоже ведь ничего не объяснила. Высокая температура, спутанность сознания, непонятное заболевание, быстрое выздоровление; она сама считала странным, что больной фактически сбежал на работу, не закрыв больничного.

Могла болезнь изменить характер? — могла. Человек после неё иногда становился раздражительным, замкнутым, забывчивым, странным.

Но высокая температура не учит руководить заводом, травма головы тоже. Трудно представить, чтобы удар по голове добавил человеку десять или даже пятнадцать лет жизни.

Петельников с досады даже сплюнул — потому что вновь подходил к выводу, который ему самому крайне не нравился.

Та самая «тайная спецподготовка», будь она неладна. Шпионские страсти.

Этот вариант он уже обмусолил со всех сторон — ну да, шпионская школа, немцы, или англичане, или даже финны — кто угодно, в общем. Но тут всё снова упиралось в возраст — потому что чему можно научить агента за несколько месяцев?

Элементарные правила конспирации, радиодело, шифры, тайнопись, азы оперативной работы, минимальное владение оружием; но даже по этому списку профессионалов готовят годами.