Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 17

К вечеру дали воду на одну из внутренних магистралей — немедленно в трёх местах обнаружилась течь.Проверяли котлы — они, к счастью, оказались во вполне рабочем состоянии.

Когда начало темнеть, у меня на столе лежали уже три листа — «исправно», «ремонтируется» и «на разбор».

Третья категория, увы, оказалась самой обширной.

Шарков посмотрел на списки и усмехнулся.

— Когда прежний директор вернётся, он нас обоих убьёт.

— Зато завод будет работать.

— Это, Александр Сергеевич, единственное, что нас оправдывает. Точнее, что может оправдать.

За стеной загудел очередной электродвигатель и загудел уверенно.

— Починили, — с удовлетворением сказал Шарков.

Завод понемногу начинал просыпаться.

Во второй половине дня появился Петельников.

Я в это время стоял в бывшем мелассном отделении и смотрел, как механики второй раз запускают насос — после того, как полностью перебрали.

— Минут десять погоняйте. Если греться не начнёт — записываем исправным.

— Александр Сергеевич, — раздалось у меня за спиной.

Я обернулся — в дверях обнаружился Клим Андреевич Петельников собственной персоной. Был он сегодня в полной форме старшего лейтенанта госбезопасности, при кобуре, явно не пустой.

— Клим Андреевич, — сказал я елико возможно вежливо. — Какими судьбами?

— Служебными, Александр Сергеевич, служебными.Поздравляю с обретением сегод завода, — он улыбнулся. — Ну, а мне поручено контрразведывательное обеспечение объектов вашего дрожжевого производств — вот и обеспечиваю.

— Понятно, — сказал я. Что ж, ничего удивительного — уж раз товарищ Жданов выпросил для нас завод у самого Иосифа Виссарионовича, странно было б думать, что органы это проигнорируют.

— Показывайте хозяйство, — сказал Клим. — Всё, что есть. И не думайте, что я форму побоюсь испачкать. Всё, что есть, осмотрим.

Я повёл его по цехам. Завод за эти сутки изменился неузнаваемо — вчера он казался мёртвым, сегодня повсюду кто-нибудь что-нибудь откручивал, прикручивам, по чем-то стучал, что-то таскал, что-то проверял. У открытых электрощитов возились электрики, в мастерской разбирали два двигателя, возле стены уже выстроились снятые с неработающих линий вентили и задвижки, каждый с бумажной биркой.

Петельников остановился.

— Это откуда детали?

— С третьей линии, она нерабочая.

— Она неисправна?

— Она вообще не существует.

Он посмотрел на меня.

— Поясните.

— Клим Андреевич, если даже в цеху что-то стоит и кажется рабочим, это не значит, что может работать. Для запуска этой не хватает половины оборудования, а то, что осталось, нам нужно на первой очереди. Поэтому разбираем.

— То есть вы уничтожаете одну установку, чтобы запустить другую?

— Именно так, — сказал я резче, чем, возможно, следовало.

— Смело действуете, товарищ Шереметьев, чтобы не сказать — «орудуете».

«Орудовали», на лексиконе наших доблестных органов, всяческие троцкистско-зиновьевские вредители.

— Клим Андреевич, она всё равно не заработает, — твёрдо сказал я.

— Откуда знаете?

Я уже открыл было рот и осёкся — вопрос, на первый взгляд, был совершенно нормальный, и всё-таки что-то в том, как он его задал, мне не понравилось.

— Потому что утром её облазили механик, энергетик и я. Нет двух насосов, привода, части арматуры, повреждён трубопровод. Если всё это искать и восстанавливать — недели. А у нас в лучшем случае дни.

— Понятно, — спокойно сказал Петельников и пошёл дальше.

Но после этого я начал замечать — смотрел наш Клим Андреевич уже не сколько на завод, сколько на меня — с кем и как я говорил, какие вопросы задавал мастерам, где заглядывал в чертёж, а где обходился без него.

У склада он вдруг спросил:

— Этих людей вы раньше знали? Которые сейчас здесь работают?

— Вчера впервые увидел, — ответил я абсолютно честно.

— А работаете с ними так, будто год знаете.

— А как с ними ещё работать? — я пожал плечами.

И опять ничего особенного — вот только разговаривал он со мной так не в первый раз, не то проверяя что-то, не то чего-то от меня ожидая.

Дурацкое ощущение.

— Александр Сергеевич, вы когда-нибудь завод восстанавливали? — вдруг спросил Петельников.

— Нет. — Я смотрел ему прямо в глаза. Надоели мне твои игры, товарищ старший лейтенант госбезопасности.

— Руководили рабочими?

— До войны — нет. А как началась — так пришлось.

— Оборудование так разбирали? Технологические линии на ходу перестраивали?

— Быстро, однако, учит, — заметил он.

— Кого как, — наверное, в голосе моём прорезалась открытая неприязнь.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а аотом из соседнего помещения заорали:

— Александр Сергеевич! Идите сюда!

— Прошу извинить, — сказал я. — Но должен идти. Вы со мной?

— Нет-нет, — быстро ответил он. — Должен пойти в контору вашу, поработать со списками личного состава. Сами понимаете — проверять многое придётся. И многих.

— Разумеется, — сказал я и повернулся.

Завод ждать не мог.

Глава 7

Петельников мне всё-таки не нравился — не сам по себе, конечно; как человек Клим Андреевич был даже вполне симпатичен — насколько вообще может быть симпатичен человек, который разговаривает с тобой и одновременно мысленно раскладывает каждое твоё слово по отдельным папочкам.

Не нравилось мне другое — что приехал он сегодня смотреть не «как дела на заводе»; сегодня он смотрел на меня и за мной, если так можно выразиться.

Саша Шереметьев, зуб даю, ничего бы не понял. Но я — не он.

И потому сейчас я сидел над ведомостью оборудования, что требовало ремонта и пытался спокойно разобраться — а что, собственно, он на меня может иметь?

Документы? — все настоящие.

Александр Сергеевич Шереметьев действительно родился в Ленинграде, действительно учился в своей школе, потом в техникуме, действительно получил распределение во ВНИИГС. Отец, мать, Лиза — всё подлинное. Соседи меня знают, преподаватели знают, на работе знают.

Никакого человека с чужим паспортом тут нет. Связи с немцами? — откуда?

За границей я — то есть тот Александр — не бывал, родственников там нет, радиостанции под кроватью тоже.

Подозрительных знакомых тоже не имеется — если, конечно, не считать донельзя полезных Михаила Ивановича с Валерием Васильевичем.

Я невольно поморщился — вот это и впрямь слабое место, Михаила Ивановича сюда лучше вообще не приплетать.

Что ещё? — знания?

Вот здесь хуже.

Девятнадцатилетний выпускник химико-технологического техникума не должен рассуждать с Шарковым почти на равных, Не должен так легко разбираться в технологических схемах, не должен распоряжаться на заводе так, словно уже когда-то подобным занимался.

Но ведь знание само по себе — не преступление.

— Вы когда-нибудь завод восстанавливали? — спросил сегодня Петельников.

Вот оно; я отложил карандаш. На самом деле Клим Андреевич мог иметь только одно — разницу.

Сашка Шереметьев до двадцать второго июня и Сашка Шереметьев после и впрямь два разных человека.

До войны — тихий младший лаборант, вчерашний выпускник техникума, в начальство не лез, больших идей не высказывал и, насколько я понимал по оставшейся памяти, куда больше думал о Ленке Крыловой и футболе, чем о судьбах отечественной гидролизной промышленности.

Потом тяжёлая болезнь — и вдруг человек, едва встав с постели, первым делом полез спасать автоклавы.

Я с досадой прикрыл глаза — да уж, со стороны выглядит скверно, особенно для такого человека, как Петельников.

Но что он докажет? Что после болезни у меня изменился характер? — ну, изменился.

Что я стал работать иначе? — ну, стал.

Что неожиданно проявил знания и способности, которых прежде никто не замечал?

Тоже правда — а дальше-то что?

Я почти усмехнулся; в двадцать первом веке меня можно было бы прогнать через полиграф, анализы, психологов, поднять электронную переписку за десять лет, посмотреть поисковые запросы и чёрт знает что ещё.