Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 15

— А вы знаете, где такой электрик есть?

— Пока нет. Но постараемся узнать.

Я невольно улыбнулся.

— Иногда мне кажется, что вы знаете в Ленинграде вообще всех.

— Не всех, — совершенно серьёзно ответил Михаил Иванович. — Но тех, кто знает остальных, действительно не так много.

Я вдруг подумал, что понятия не имею, чем именно Михаил Иванович занимается помимо своих артелей. То же самое относилось и к Валерию Васильевичу.

Странные люди; очень полезные. Пожалуй, просто незаменимые.

— Есть ещё одно условие, — сказал я. — На завод теперь кого попало брать нельзя. Проверка документов, прошлое место работы. Всё должно быть чисто. Там пищевое производство, да ещё сейчас…

— Разумеется. — Я не договорил, но Михаил Иванович всё понял.

И вот тут его спокойствие почему-то снова меня зацепил — не «постараемся, не 'это осложняет дело», просто — «разумеется».

— Вы уверены?

— Александр Сергеевич, — чуть удивлённо произнёс он, — неужели вы думаете, что мы приведём вам человека без паспорта и скажем — вот, мол, хороший сварщик, честное

— Михаил Иванович… а откуда вы всё это так хорошо знаете?

Пауза появилась и на сей раз; а потом он рассмеялся.

— Александр Сергеевич, попробуйте столько лет руководить артелью и, уверяю вас, вы тоже быстро станете специалистом по кадрам, броням, пропискам и ещё десятку вещей, о существовании которых раньше не подозревали. Так что не будем даром терять время — пусть Валерий Васильевич заедет за одной бумажкой сегодня, чтобы завтра из-за этой бумажки не потерять полдня. Так что жду от вас список.

[1] Подлинный исторический факт — Н. П.

Глава 6

11 сентября.

С утра объявили о снижении норм выдачи хлеба; мама положила рядом с пустой хлебницей наши карточки и теперь сидела, подперев щёку рукой.

— С сегодняшнего дня опять меньше, — вздохнула она.

Отец молча ел жидкую кашу. Лиза, кажется, ещё не вполне поняла, о чём речь, и потому глядела то на меня, то на маму.

Нормы эти я помнил наизусть; сейчас машинально сложил — тысяча триста пятьдесят граммов на четверых в сутки; ещё вчера было тысяча шестьсот.

Всего двести пятьдесят граммов разницы — нет, целых двести пятьдесят граммов разницы. Один хороший батон, килограммовый, как до войны, поделенный на всю семью из четырёх человек.

Каждый день, день изо дня… Мама тоже, похоже, уже проделала эти вычисления.

— Я вот думаю, Сашенька… — начала она осторожно. — Может, всё-таки надо понемногу из запасов брать? Не всё, конечно. Макароны там сварить или крупы добавить. Мы ведь для того и покупали.

— Нет, — мгновенно, не думая, ответил я.

— Почему нет? — подняла глаза мама.

— Потому что пока карточки отоваривают и продукты ещё дают. Запасы пусть лежат.

— Саша, а когда же тогда? Когда совсем есть нечего будет?

— Да!.. Когда совсем ничего не останется!.. — вырвалось у меня. — Мама, будет хуже, намного хуже. Пока есть возможность, надо тем обходиться, что по карточкам дают!..

На кухне стало очень тихо, даже отец перестал есть.

Чёрт!.. До сих пор я говорил осторожно, мол, может стать хуже, надо быть готовыми, война неизвестно сколько продлится, немцы близко… А сейчас сказал совсем иначе.

Будет.

— Откуда ты знаешь, Саша? — осторожно спросила мама. Надо было выкручиваться.

Эх, знали бы те силы, что отправили меня сюда, как мне это осточертело!..

— Я не знаю, — пришлось ответить мне. — Но ты сама посмотри — второго числа нормы уже уменьшили. Девять дней всего прошло — и снова уменьшают; а просто так этого делать не станут.

— Война же, Сашенька, — вздохнула мама. Лиза испуганно втянула голову в плечи.

— Вот именно, — сказал я. — И поезда на восток уже не идут, и тревоги каждый день и склады горели, и немец всё ближе. Мам, если сейчас уже начинают экономить, значит, потом ещё сильнее экономить придётся. Так что запасы — это на тот случай, когда карточек не хватать станет. По-настоящему не хватать.

— Сашка прав, — отец вздохнул, отложил ложку, тщательно и не торопясь её облизав.

— Серёжа… Так ведь и ноги протянуть можно!..

— А что Серёжа? — хмуро отозвался он. — В июне я тоже говорил — мол, паникёрство. И в июле говорил — а немец теперь вокруг города стоит. Значит, пусть лежат запасы. Небось, каши не просят.

— Хорошо, пусть лежат, — вздохнула мама; аккуратно собрала карточки, сложила стопочкой. — Только вы обо мне тогда нормально ешьте. Особенно ты, — она указала на отца. — А то знаю я тебя — «на заводе поел».

— А я и поел, — буркнул отец смущённо.

— Конечно. Ты всегда поел, — проворчала мама; Лиза прыснула.

Она ещё способна была над этим смеяться.

Я зажмурился, вспомнив ту пожелтевшую фотографию в руках давно умершей бабушки — много-много лет назад.

«Шереметьевы?.. Да, были такие, дальняя родня наша…»

И все они — и мама, и отец, и Лиза, и сам Саша Шереметьев — не пережили блокады.

Я не знаю, что точно случилось с ними. Был ли Сашка призван в первые месяцы или ушёл добровольцы, как его друзья? Был ли Шереметьев-старший в рабочих батальонах? Или их все скосила именно костлявая рука голода и никто теперь никогда не отыщет их могилу — может, она на Пискаревском, а, может, там, где теперь Парк Победы на Московском проспекте?

На улице снижение норм обсуждали уже повсюду — негромко, без паники. В трамвае две женщины пересчитывали что-то на пальцах; возле булочной на углу народ стоял непривычно молчаливый, а на дверях белел свежий листок с новыми нормами.

Второй раз за девять дней — вот это, пожалуй, было даже страшнее самой цифры. Второго сентября сказали — шестьсот, а теперь уже пятьсот. Что ж дальше-то будет? Один раз уже уменьшили и теперь вот снова, то почему не уменьшат в третий?

Я знал ответ — будет и третий раз. И четвёртый. И самый страшный — пятый, когда придут те самые 125 грамм.

У проходной института меня перехватила Лена.

— Саш! Тебе тут с утра принесли, — и протянула мне довольно толстый конверт без марки. — Парнишка какой-то, на вахте оставил. Сказал — Александру Сергеевичу Шереметьеву лично, в собственные руки.

И в самом деле, на конверте карандашом было написано моё имя.

Откровенно говоря, мне стало не по себе. Вчера вечером Валерий Васильевич подкатил на чёрной «эмке», почти что выхватил у меня список, помахал рукой и умчался. А сегодня…

Внутри лежало несколько машинописных листов; никаких «шапок», грифов или хотя бы просто заглавий. В первой строчке просто значилось — «аппаратчики гидролизного производства»; дальше шли фамилии и личные данные — возраст, специальность, где работал раньше, где работает сейчас. Иногда — домашний адрес, иногда служебный телефон, иногда короткое примечание: «имеет опыт работы с промышленными перколяторами фармпромышленности», «знаком с кислотным хозяйством», «ремонт центробежных насосов», «может быть использован как сменный мастер».

Следующим разделом шли «слесари и механики», потом электрики, медники и так далее.

Я медленно перелистнул страницу — тридцать семь фамилий.

Вчера вечером Михаил Иванович впервые услышал, какие специалисты нам требуются — а сейчас, без четверти девять, я держу в руках список на тридцать семь специалистов.

— Что там? — Лена нетерпеливо заглянула мне через плечо.

— Кадры. Кадры для дрожжевого.

Она ловко выхватила у меня второй лист.

— Ого… Где ты столько накопал?

— Любопытной Варваре нос оторвали, — я отобрал у неё страницу.

— Жадина, — она сделала вид, что обиделась.

— Не жадина. Работать надо.

Я быстро просмотрел список ещё раз. Аппаратчики, слесари, электрики, механики; возле нескольких фамилий стояли карандашные пометки — семь человек из списка могли быть у нас уже сегодня.