Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 6

Соколов вылез первым и оглядел фасад с видом человека, бывавшего тут не раз.

— Телефоны у них дрянь, — сказал менталист. — Две недели назад отсюда звонил. Полчаса соединяли, и то через раз.

Дежурный офицер встал из-за стола, посмотрел на плащи и вышел из-за барьера.

— Я вас провожу.

Мы поднялись по лестнице, и на площадке второго этажа он вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

— Ох, виноват. У нас же в этом корпусе аппараты сняли. Пойдёмте в новый, там уже поставили, там и слышно лучше. Раньше-то с центральной долго соединялись, а теперь пять минут — и готово.

Переход между корпусами оказался крытым, застеклённым и висел над двором.

Я шёл и смотрел вниз.

Микроавтобус стоял у крыльца. Рядом — мой чоппер. Захар стоял у открытой двери машины, а Соколов говорил ему что-то, близко наклонившись к самому лицу. Санька сидел в салоне, у окна.

Маша во дворе не осталась. Она перешла улицу и встала в тени соседнего дома, спиной к стене.

Дежурный открыл дверь совещательной комнаты в новом корпусе: длинный стол, карта под стеклом и высокие окна, выходящие на Стрелецкую.

Он покрутил диск и передал трубку.

Соединили за четыре минуты.

— Магистр по особым поручениям Воронов. Мне нужно срочное соединение с Пономаренко.

— Организую, — сказал далёкий голос. — Пока можете докладывать.

— Докладываю. В водном секторе, в колонии «Братск», ликвидирована ячейка секты. Шестьдесят с лишним, с верхушкой. Взяты списки и документы. Совместно со мной и Черкасовой работала группа магистра Соколова: Волков, Ершов, Гуров, Лапин, Свиридов. В пять вечера выдвигаемся на бронесоставе в Новоархангельск, дальше…

Я замолчал.

Через улицу, по глухой стене дома напротив, по пожарной лестнице поднимался человек.

Поднимался быстро и без остановок, с длинным чехлом за спиной. Забравшись на крышу, он лёг, устроился и расчехлил винтовку.

Ствол лёг на парапет и пошёл вниз и влево, туда, где арка и крыльцо полицейского участка.

Это Гуров.

— Магистр? — сказала трубка. — Вы слушаете?

В голове стало тесно, кто-то бесцеремонно вломился в неё.

«Игорь».

«Слышу».

«Поспеши».

«Что случилось?»

«Соколов забирает Саньку».

— Пономаренко слушает, — донеслось из трубки.

Глава 3

— Второй выход из здания есть?

Дежурный догнал меня уже на лестнице.

— Есть, дальний торец, — он пошёл рядом, подстраиваясь под мой быстрый шаг. — Сто метров вверх по Стрелецкой. Но ваши-то у центрального ждут?

— Знаю. Хочу подловить их.

Офицер прошёл со мной пролёт вниз, потом длинным коридором мимо канцелярии и у дальней двери кивнул тамошнему постовому. Тот отодвинул засов и посторонился.

От источника осталась шестая часть.

Четверть часа назад была треть. Канал съел остальное за четыре коротких реплики, и это при том, что нас с Машей разделяла улица и три этажа, метров пятьдесят от силы.

Цена канала растёт не от того, сколько сказано, а от того, сколько между вами. Вплотную он берёт пятую часть источника за десять минут разговора, и это ещё дёшево, ведь так можно стоять и болтать.

Я тронул канал, пробуя связаться с Машей.

Тишина.

Ничего другого и быть не могло: она опять надела амулет. Под ним человека не слышно, и, чтобы тебя услышали, его надо снимать. То что Маша сняла его посреди улицы, в двадцати шагах от главного менталиста ордена, и так было риском.

Чем она за это заплатит, я пока не знал.

Верхний слой поставил у самой двери.

Пустоту наверх не кладут: пустота сама по себе примета, ровный и гладкий человек виден за квартал. Наверх кладётся то, чем занята голова у служащего к концу смены. Номера, накладные, во сколько закончить, кто ждёт дома и нужно ли зайти по дороге за хлебом. Если кто-то держит сейчас Стрелецкую под сканом, с крыльца или с крыши, по улице пойдёт человек по своим делам и ничем не будет отличаться от прочих.

Плащ я снял, свернул и убрал под мышку.

День клонился к вечеру. У соседних ворот дворник гнал метлой пыль к сливу и косился в сторону управления, где стояли чёрные плащи.

Стрелецкая тут шириной шагов в сорок и уходит под уклон к повороту. Я перешёл её наискось, не спеша, и только на той стороне, идя вплотную к стене, развернул плащ и надел.

Дом напротив отделения четырёхэтажный, крыша плоская, парапет в полкирпича. Гурову пришлось лечь у самого края, чтобы держать под стволом крыльцо, арку и обе двери микроавтобуса, стоящего ближе к этой стороне. А чтобы просмотреть улицу под собственной стеной, ему нужно встать в полный рост и свеситься.

Место у соседнего дома, где четверть часа назад стояла в тени Маша, оказалось пустым.

По дороге я перебирал вопросы.

Почему Соколов ещё тут? Он мог взять мальчишку силой десять минут назад: шестеро против земляного мага и женщины, едва стоящей на ногах. Мог просто сесть и уехать на вокзал. Не взял и не уехал.

Зачем на крышу полез Гуров? Санька безоружен, Захар с ломом, Анна пустая. Снайпер тут может понадобиться только против одного человека, и этот человек сейчас идёт по Стрелецкой с плащом на плечах.

И где Маша?

Ни на один из трёх чёткого ответа у меня не нашлось.

Часы показывали без двадцати четыре. Поезд в пять, и до него восемьдесят минут.

Из-за угла я вышел в четырёх шагах от заднего крыла микроавтобуса. Смотрели все в другую сторону, на арку и на центральный вход в отделение.

Первым меня заметил Захар.

— Игорь Юрьевич, не на… — он оборвал себя на полуслове.

Лом был воткнут в брусчатку, и Захар держался за него, словно за посох. Он стоял перед Санькой, закрывая парня собой, и с места не сходил.

Лапин, стоящий рядом, держал Анну повыше локтя. Не выкручивал, а просто держал, как придерживают дверь, чтобы та не хлопнула.

— Руки от девушки убрал, — сказал я.

Лапин посмотрел на Соколова. Менталист не пошевелился, и через секунду пальцы инквизитора разжались.

Я обошёл Захара и встал рядом с Соколовым. Совсем рядом, плечо почти в плечо, так, чтобы Гурову пришлось выцеливать меня вплотную к своему командиру.

Соколов стоял на проезжей части лицом к арке. Волков — у передней двери микроавтобуса. Ершов под аркой с блокнотом. Лапин отступил к заднему борту и остался там, а Свиридова я нашёл только со второго взгляда: он стоял в дальнем конце улицы, у витрины скобяной лавки. Санька за спиной у Захара, руки вдоль тела. Анна растирала локоть. Гена в салоне, у дальнего окна.

Никто не двигался.

В окнах первого этажа отделения я насчитал трёх уставившихся на нас полицейских, ещё двое стояли под аркой. Ни один не вышел. Инквизиция стоит выше полиции и армии, выше инквизиции только император.

Прохожие тоже нас сторонились. Люди шли по тротуару и не доходили: сворачивали за квартал, переходили на другую сторону, кто-то смотрел и поворачивал назад. Хотя никто из нас не повысил голоса и не сделал лишнего движения, а штатские всё равно чуяли угрозу и уходили. На это у них чутьё лучше любого щупа.

Мимо прополз трёхколёсный муравей с кузовом, гружённым доверху тюками, задний борт подвязан верёвкой. Водитель обошёл нас по широкой дуге и прибавил, как только миновал.

— С той стороны, — сказал Соколов. — Надо же.

Плащ на нём был застёгнут доверху.

— Александра я забираю. Хочу до поезда с ним поговорить.

— Уберите Гурова с крыши, Аркадий Платонович.

— Он там для порядка.

— Мы стоим у входа в полицейское отделение. Если тут начнут стрелять, к вечеру об этом событии будут знать уже в столице. Это не пески «Братска».

Соколов, не поднимая головы, поднял от бедра правую руку и показал два пальца.

Ствол над парапетом не шевельнулся.

Он убрал руку и показал ещё раз, выше и медленнее.

Ничего.

Вот теперь он поднял голову.

— Свиридов, — сказал Соколов, не меняя тона. — Наверх. Посмотри, что у него там.