Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 7

Свиридов направился к тротуару.

— Уснул? — спросил я. — Трое суток на ногах.

Но Гуров не спал. Он лежал в той же позе, и ствол смотрел на крыльцо, и за две с лишним минуты, что я его вижу, он не сдвинулся ни на палец. Спящий сползает. Спящий роняет локоть.

Я этого не сказал.

— Вернёмся к парню, — Соколов повернулся ко мне. — Мне нужен куратор в огненном секторе. Фамилию я слышал, но фамилии мало. Мне нужна контора, дорога до неё и главное лицо.

— Так спросите. Саша сам вам всё расскажет.

— Расскажет, — согласился менталист. — И я подниму на этот рассказ всё наше управление. Запрошу людей, дам ориентировку, закрою сектор. А потом окажется, что никакого куратора там нет, а есть подвал с ловушкой, которая сработает на чёрные плащи. Игорь, ты пойми, он два года был среди них. В таких головах оставляют закладки: человек говорит правду и сам не знает, что правда кончилась три фразы назад.

И ведь что самое противное — Соколов говорил дело. Это ровно то, что я сам сказал бы на его месте.

— Тогда подождите неделю. Дайте его мозгам встать на место. Вы же прекрасно знаете, что иначе это всё кончится печально для парня.

— Я не могу столько ждать. За неделю сектанты разбегутся, и конторы там уже не будет.

— Её там может не быть уже завтра.

— Завтра я хотя бы буду знать, кого искать, — Соколов качнул подбородком в сторону вокзала. — Поезд в пять. До этого времени я его уже допрошу, и в следующий раз орден подойдёт к нему через месяц, если подойдёт вообще.

Соколов говорил спокойно, ни разу не повысив голоса.

Весь наш разговор я краем глаза наблюдал за Санькой: он сбился с дыхания. Вдох, долгая задержка, два коротких выдоха подряд.

Соколов в его сторону не поворачивался ни разу и ни шагу к нему не сделал с тех пор, как я появился. Да в принципе ему и незачем: на седьмом уровне работать можно хоть через всю улицу, не глядя.

— С момента изгнания не прошло и полутора суток, — сказал я. — Вы знаете, откуда мы его вытащили. Чужой сидел в нём два месяца и разошёлся по всему объёму. Ниже верхнего слоя у него свежий шов. Зашитую вчера рану сегодня не расшивают, чтобы посмотреть, как срослось.

— Складно говоришь.

— Полезете сегодня — достанете не то, что ищете, а всё подряд и кусками. А от парня останется только оболочка. Он будет ходить, есть с ложки, но даже имени своего не вспомнит.

— Не переживай, я по верхам только пройду. Глубже не полезу.

— По каким верхам? Аркадий Платонович, чтобы вам достать дорогу и лицо, надо уходить на два месяца вниз, а там сейчас ни верха, ни низа. Его собственное лежит вперемешку с чужими мыслями и воспоминаниями из чужого мира. Вы это поймёте на пятой минуте и отступать не захотите, всё перешерстите в мозгах. В итоге вы без данных, а парень мозги в кучу собрать больше не сможет.

Санька смотрел мимо меня, на стену дома напротив. Потом перестал моргать вовсе, секунд на десять, а после моргнул три раза кряду, быстро, как моргают, выйдя из темноты на солнце.

Захар это тоже видел. Пальцы на ломе побелели, но с места он не двинулся и голоса не подал.

Соколов повернул голову, не к Саньке, ко мне.

— Игорь, ты пойми, он пришёл к ним сам. Его не привезли в мешке и на колени не ставили. Сам поехал, сам напросился, сам возил портфель куратору. Он предатель. Его надо было там и убить. А ты за него вступаешься?

— Он ошибся. Его увлёк научный азарт.

— Азарт, — согласился Соколов. — Но сейчас ошибку делаешь ты, Игорь, а не я. Ведь ты видел, какими большими группами они вербуют людей.

— Видел, но мы не можем поступать как сектанты. Это… — я мотнул головой в сторону Александра, — подданный нашей империи, а не пришелиц извне.

— Да кто он такой? Очередной избалованный аристократ, который после воинской службы загулял. Чем он будет полезен империи?

Я открыл рот, чтобы сказать, какая фамилия стоит за этим мальчишкой.

Но Захар качнул головой, глядя мимо меня.

Значит, не знает Соколов. И знать ему незачем.

Про двадцать первую лекцию он тоже не сказал ни слова. Стоял на палубе в трёх шагах, слышал всё от первого до последнего, и с тех пор говорит только про контору и про лицо.

У Саньки подогнулось левое колено. Он поймал себя и выпрямился, но встал уже иначе, носки врозь, как ставит ноги человек, который не держит равновесие. Нижняя губа отошла, и он её не подобрал.

Захар вынул лом из брусчатки. Я выставил руку назад, ему в грудь, и продолжил:

— Прекратите, Аркадий Платонович.

— Я его не трогаю, Игорь. Посмотри на мои руки.

Руки он держал за спиной. Ночью, на той горящей улице, он держал их точно так же и точно так же ни к кому не притронулся.

Руки тут ни при чём, и мы оба знали это.

Свиридов добрался до пожарной лестницы в конце здания и уже поднимался по ней. Соколов проводил его взглядом до второго этажа, до третьего, до парапета.

И только теперь я понял, куда ушла Маша.

Санька в трёх шагах от меня. Верхний слой рваный, внутри всё только начало расходиться по местам. Буквально всё держалось на нитках.

Соколов двигался в нём аккуратно, он нарочно ничего не ломал и не рвал, шёл по самому краю, как по тонкому льду, пробуя ногой каждый шаг.

Я встал между.

И через секунду понял, что сделал ошибку.

Соколов не отступил, обошёл меня. Он добавил веса, и вес этот лёг не на меня, а на Саньку. Парень тут же задышал через раз. Голова пошла набок.

Драться в чужой голове нельзя. Что бы мы там ни делали, платить будет парень: каждый мой упор и каждый его нажим пройдут по свежим швам, и кончится это потерей памяти — куска, а то и всей.

Я тут же вышел.

И пошёл на Соколова. В лоб я его не возьму: тот опытнее, сильнее и выше всех на этой улице как минимум на голову, а то и на две. Я знал это ещё с пирамиды: когда главный менталист ордена с лёгкостью выдержал давление мага в красном балахоне, а после пошёл в атаку.

Зато мешать можно кому угодно.

Я не стал искать вход и пробивать его защиту. Я встал рядом и начал сорить.

Так глушит радио мотор без экранировки. Приёмник цел, станция ловится уверенно, а рядом искрит свеча — и в динамике каша.

Соколов сбавил.

Не остановился, пошёл медленнее. Помехи сносили его со льда прочь, и каждый шаг теперь стоил двух.

Шестой части источника хватило на полторы минуты.

А дальше стало нечем.

Я почувствовал, как лёгкая рука легла мне между лопаток.

Пошло тепло.

Сначала маленькой струйкой, потом всё сильнее. Ровный поток, как из открытого крана, и мой источник пошёл вверх быстрее, чем я его тратил.

Сейчас кончится.

Полтора суток назад Аня уже спасала Саньку, держа на себе подпитку двух источников больше часа, а после села на камень и долго не могла говорить. У неё там не должно остаться ничего.

Сейчас точно кончится.

Не кончилось.

Откуда?

Потом. Всё потом.

— Отпусти, Игорь, — сказал Соколов.

— Отпустите вы.

Он прибавил. Помеха прогнулась, поехала вбок, но я вернул её на место.

Захар за плечом бубнил себе под нос. Я разобрал первые строчки и понял, что это стихи: «Я узнал, что у меня есть огромная семья…» Захар прикрывался своей фирменной завесой от ментала, видно, не надеясь только на помощь своего амулета.

— Аркадий Платонович!

Свиридов стоял на крыше в полный рост и махал рукой.

— Живой! Дышит ровно, а добудиться не могу!

— Кровь⁈ — крикнул Соколов, не оборачиваясь.

— Нет ничего! Ни ссадины! Винтовка при нём, патрон в стволе!

— Лапин, помоги Свиридову. Снимите Гурова вниз.

Лапин пошёл к лестнице.

— Позже, — сказал Соколов уже мне.

И прибавил ещё.

Второй нажим пришёл не ровно, а толчком, и следом сразу третий. В затылке стало тесно, по вискам пошло давление, моё правое веко задёргалось само по себе.

Тепло между лопаток шло и шло.

Ну сейчас точно кончится.

Не кончилось.

— Ты соображаешь, что делаешь? — Соколов сказал это громче, чем говорил за всё утро, и тут же вернул голос на место.