Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 55

Фляга так и осталась у меня. Полупустая, но всё-таки фляжка, как я и зарекался в жарком зале.

Ступени проступали из стены по одной, и Жимин поднимался, не глядя под ноги. Наверху в камне открылся проём, за ним мелькнула площадка развилки, и Санька шагнул туда. Проём сошёлся, ступени исчезли одна за другой.

Шов, тянувшийся к парню, пошёл вверх.

Археолог убрал медальон за ворот и направился ко входу. Я пошёл следом и остановился у порога рядом с сектантом.

— Ваня, вставай, — сказал археолог, не оборачиваясь. — Проходи первым, мы за тобой.

— Хорошо, Вадим Ильич.

Младший поднялся, вытер ладони о штаны и пошёл к порогу. Последнюю обёртку, сложенную вчетверо, он так и нёс в пальцах и выронил на краю, когда вступал на порог.

Возвышение сразу засветилось. Свет шёл изнутри плит, тот же, каким вспыхивал лёд в колодце, когда в стене появлялся повар. Поднялся Ване по щиколотку. По колено. До пояса.

И встал.

Фитиль, тлевший на младшем с первого вечера, дрогнул и погас. Свет от порога постоял на парне ещё секунду и пошёл вниз, а за светом осел и Ваня. Он сел на пятки, руки на колени, голову на грудь. Из-под него по плитам побежал иней, потом по ботинкам, по куртке, по волосам.

Через полминуты на пороге сидел человек изо льда, мутного, как старое бутылочное стекло. Ещё через минуту он исчез. Порог остался чистым, ни соринки. Теперь я понял, почему на него никто не ступал.

Где-то наверху сейчас засветился лёд в колодце, а в стене станет на одного человека больше.

Археолог отряхнул ладони одну о другую, хотя ничего не трогал.

— Надо же было проверить, как оно работает. А ведь всё, как мне и говорили: четвёртому уровню там делать нечего. Вход для тех, кто не ниже шестого.

Я поднял обёртку у края порога, сложил её до конца и отнёс к фонарю, на стопку.

— Игорёк, теперь мы.

На порог ступили разом. Свет поднялся по обоим. Щиколотки. Колени. Холод шёл вместе со светом, но расходился от самых костей.

Пояс.

Под грудиной потянуло, как тянет ведро на безмене.

Источник взвешивали.

Грудь. Горло.

Встал.

Свет постоял так на нас ещё полминуты и ушёл обратно в камень.

В проём шагнули одновременно, плечом к плечу: спину подставлять не собирался ни он, ни я.

Глухая темнота, лишь где-то вдалеке тлело небольшое пятно света. Мы пошли на него.

Шли долго.

Звуки уходили в темноту, не возвращаясь, и сколько вокруг пустого места, я понял только по пятну: оно росло медленно, как растёт огонёк деревни, когда едешь к нему по ночной дороге. На прошлом этапе испытания первый зал был размером километр на километр, этот раза в два больше, а вошли мы с краю.

Потом я поднял голову. Высоко, метрах в трёхстах, едва проступал каменный свод, как небо перед рассветом.

Светящееся пятно оказалось узким фонарём на столбе. В свете темнела вертикальная щель, как веко у спящего. Тёмный гладкий камень, возвышавшийся над полом метра на четыре.

Шагах в ста от столба щель дрогнула и открылась.

Глаз. Огонь, свёрнутый в линзу, а посередине зрачок, узкий, как у кошки на солнце. Зрачок повернулся, медленно, туда и обратно, как поворачивается прожектор на сторожевой вышке, и нашёл нас.

Свет упал широко, мутным пятном, сразу на обоих.

И надавил.

Пятнадцатая. Щит встал и затрещал.

Двадцать первая. Слой под щитом. Держит.

Археолог качнулся, но устоял. Пестовская склянка держала его на ногах крепче собственных колен.

Широкий луч давил ровно, но не страшно. Зрачок, видно, решил так же: сузился, и пятно стянулось в полосу, а полоса легла на меня одного.

Тридцать вторая. Щит, под ним второй, и перекладывать, пока верхний лопается. Верхний лопнул. Я положил новый. Лопнул и этот. В носу потеплело, на губу капнула кровь.

— Игорь, расходимся! — крикнул археолог. — С двух сторон!

Он побежал влево, я вправо. Зрачок дёрнулся за ним, за мной, опять за ним, и полоса металась между нами по полу, не успевая.

Потом зрачок перестал. Свет разошёлся надвое, как расходится струя, если подставить нож: одна полоса легла на меня, другая на археолога. Глаз умудрился смотреть в обе стороны разом.

Давило вполсилы, но не переставая. Мы шли.

Тридцать шагов до столба.

Пятнадцать.

Барабан я провернул на один щелчок: под боёк встал второй патрон с насечкой, за ним разрывные, а первый ушёл в конец, на потом. Антимагией ослепить глаз, разрывными бить.

Выстрел. Пуля ударила в огонь возле зрачка, там вспыхнуло белым, и глаз зажмурился. Обе полосы погасли. Секунду я не потратил: ещё три выстрела, туда же. По огню пошли трещины, тёмные, как по льду.

Глаз открылся. Трещины затянулись.

От бока столба отошёл кусок высотой в мой рост, как кора от бревна, и стал рукой, грубой, без пальцев. Рука пошла понизу, над самым полом, на меня. Я подпрыгнул. И она прошла подо мной, а воздух захрустел инеем.

— Игорь! — заорал Вадим с той стороны. — Держу! Давай!

Он надавил своим фирменным, что я помнил по ужину, только теперь не по мне, а по глазу. Зрачок повернулся к нему. Полоса на археологе налилась, побелела, а на мне потускнела, и в голове стало легко.

Сколько он так продержится с шестым уровнем? Минуту.

Издалека, по тридцать первой, я бы дотянулся и отсюда, только вышло бы в разы дольше и дороже. А дышать, пока снимаю замок, нельзя. К тому же щуп издалека пришлось бы гнать сквозь луч, против его нажима, это как грести против течения, а через камень, снизу, луча нет. Я добежал до столба и положил ладонь на камень.

Под камнем лежал замок, как на сторожах у торосов. Только сторожа дышали, а этому дышать нечем, и замок держался на другом: свет в глазу наверху бился толчками, как пламя на сквозняке, вот под эти языки пламени и надо подстроиться. Я поймал толчок, когда огонь на мгновение стал сильнее, дождался ослабления и придержал своим выдохом.

Своим. Значит, сам я теперь не дышу.

Раз. Два. Пять. Замок сошёл.

Под ним стежки, крупные, старые, без нахлёста. Двенадцать. Двадцать девятая: последний первым.

Первый. Второй. Третий. Наверху глаз мигнул.

Рука вновь отделилась от столба и пошла на второй заход. Я вжался в пол у самого подножия, не отнимая ладонь от камня, и рука чиркнула над головой.

Четвёртый. Пятый. Шестой.

С той стороны захрипел археолог. Полоса света на нём стала такой яркой, что смотреть больно.

Седьмой. Восьмой. Грудь стянуло словно ремнями.

Тридцать секунд.

Девятый. Десятый. Глаз закрылся наполовину.

Одиннадцатый.

Двенадцатый.

Глаз вспыхнул напоследок, как вспыхивает лампа перед тем, как перегореть, и погас. Тут же зажёгся потолок, освещая пустой огромный зал. Столб рассыпался светлым песком, через минуту оставив после себя лишь горку размером с лесной муравейник.

Я выдохнул. Вдохнул. Ещё.

Археолог сидел по ту сторону от остатков, свесив голову между колен, и громко дышал ртом. Склянка отработала своё на все сто: она из трав, как и Санькины таблетки, и храму пить из неё нечего. Источник у Вадима стоял на донышке, у меня тоже. Оба шестого, и раздвинул нам храм источники на одних и тех же развилках, одинаково.

— Игорёк, а сработались мы с тобой хорошо, — сказал сектант, приподняв голову.

— Не привыкайте.

Он хохотнул, и кровь под носом вздулась пузырём.

Из остатков большого столба поднялся небольшой помост, мне по пояс, а на нём лежал кристалл с куриное яйцо. Внутри него медленно ходил свет, как ходит табачный дым в стакане, если выдохнуть туда и накрыть ладонью. Щуп не нашёл в нём ни капли маны, но пустым кристалл не казался.

Археолог поднялся, вытирая кровь, увидел кристалл, и рука так и осталась у губы. Потом сделал шаг вперёд к награде, туда же, куда и я.

— Уговор, Игорь. Александр вам, награда мне.

Мне хотелось за последнюю дверь, и вот награда лежит в трёх шагах. Только слово я дал за Саньку и сдержу его.

— Уговор, — сказал я, остановившись в шаге от помоста.