Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 54

Пока он говорил, сошли одиннадцатый и двенадцатый стежки. Под слоем, там, где край уже отошёл, лежала моя подкладка, целая. Навязать волю археолог не смог, подкладка бы не пустила. Он накрыл Саньку тишиной, как на ночь накрывают платком клетку с канарейкой: молчать птице никто не приказывает, просто под платком темно. Старик говорил, что подкладка закроет от чужой воли, а от своей дури нет. Про тишину мы с ним не подумали.

— А Жимин вам зачем? Ему ведь туда тоже хода нет.

— Александр сам пошёл, за компанию. Решил меня проводить, — археолог повернулся к нему. — Правда, Сашка?

— Сам, — ровно сказал тот.

Это «сам» археолог в него и вложил. Не волей, подкладка бы не пустила. Под платком Александру просто всё равно, что отвечать.

А за такое по имперскому закону полагается одна мера, и исполнять её поручают таким как я. В доме у Никодимова действовало стариково слово, но сюда, вниз, оно не доходило.

Я поймал свою руку, уже лежавшую на кобуре. Стоять. Ведь я не знал, что археолог мог прошить у Саньки за это время, пряча под своим слоем. Прошить можно что угодно, хоть «умрёт хозяин — и сердце встанет», и такой стежок сработает раньше, чем хозяин долетит до пола. Пока слой цел, мне этого не узнать. Значит, сначала слой.

Я отпил ещё из фляги и вернулся к работе.

Младший тем временем доел галету, взял валяющуюся упаковку, выброшенную под ноги археологом, и начал медленно складывать её, проглаживая ногтем каждый сгиб. Рядом с ним лежала стопка таких же, уголок к уголку. Фиолетовый контур на парне тлел фитилём задутой свечи.

На двадцать девятом стежке Санька вдохнул глубже обычного и шевельнул пальцами руки. Археолог перевёл на него взгляд.

— А вам-то это зачем? — я кивнул в сторону входа на испытание.

Вадим посмотрел на меня и поднял брови.

— Мне? Игорёк, да затем же, зачем и вам.

Спорить я не стал, ведь пришёл сюда за Санькой. Тридцатый стежок сошёл на следующем выдохе.

Потом археолог полез в рюкзак, загремел банками. Достал маленький стеклянный пузырёк, зубами вытянул пробку. Склянку я узнал: эликсир выносливости пестовской мануфактуры, такие я брал из сектантских ящиков ещё в «Орске». Макры здесь пустые, а эликсир, выходит, действует, как действуют Санькины таблетки: и то и другое сварено из природного, а не заряжено маной.

А у меня стежки пошли один за другим. Так распускают мешок с мукой: найдёшь нужный конец нитки, дёрнешь, и шов бежит сам, петля за петлёй, до самого угла. Пока Вадим осушал эликсир, съехала дюжина. Последний сидел туже прочих, и я ждал его два выдоха. На третьем он подался, и слой сошёл весь разом.

Санька моргнул. Потом ещё раз, медленно, обвёл глазами всё вокруг: банки, проём, археолога с пустым пузырьком в руке, меня, сидевшего напротив, и брови у него поползли вверх.

— Игорь, ты тут?

Археолог отставил на пол пустую стекляшку. Улыбнулся и закивал: так кивают за шахматной доской, когда соперник пошёл ровно так, как от него ждали.

— Чисто, — сказал сектант. — Я даже не почувствовал. Хорошо вас Антон Сергеевич выучил.

Санька поднёс руку к горлу. Свитер с высоким воротом, тот, что купили в «Полярном», был подвёрнут под самый подбородок, и Жимин отогнул его пальцем.

На шее я заметил обруч в два пальца шириной, с клеммами по бокам и рунным блоком у замка.

Ошейник.

Слой я разглядел, а тело Жимина просканировать забыл. А ведь выключенный ошейник фонил еле-еле, как давно погашенная плита, а я сосредоточился на другом.

М-да…

Вадим тем временем вытянул из-за ворота амулет управления на стальной цепочке: серебряную подвеску с рунами по краю и стеклом посередине.

Двенадцать дней он держал Саньку на слое, а не на ошейнике, и понятно почему. Ошейник кормят макрами, а макры в храме опустели. Без магических кристаллов ошейник подчинения начнёт есть того, на ком надет, и за двенадцать дней съел бы Саньку целиком.

Сектант положил большой палец на стекло. И по Саньке прошёл короткий толчок, по шву я поймал его раньше, чем увидел на лице. Вмиг погасла воля, а за ней и источник. Жимин встал. Лицо у него разгладилось, как у спящего, только глаза открыты, а рука так и осталась у горла.

Я знал, как это выглядит. Сам защёлкивал такой на Петре в «Орске», а потом смотрел, как тот ел у костра по команде: ложка, вторая, третья.

Ладонь у меня опять легла на кобуру. Только пальцы археолога зажимали амулет, и они могли дёрнуться быстрее, чем падает человек, даже с пулей в голове.

— Воронов, не надо, — сказал он. — Смотрите лучше сюда. Давайте я вам всё покажу.

Палец на стекле чуть сдвинулся.

Санька перестал дышать.

Я не смотрел на парня. Я смотрел археологу в глаза, он — мне, а Санькину грудь я и так держал щупом: выдох ушёл, а вдох за ним не пришёл. Без ошейника тело вдохнуло бы само, хочешь ты того или нет, это я знал по ведру со льдом. В ошейнике тело не хочет ничего.

Десять секунд. Сердце у Саньки пошло реже.

Двадцать. Кровь потянулась из пальцев к груди: тело само взялось беречь, что осталось.

Дёрнись я сейчас, и палец на стекле останется там, где стоит. Насовсем. Без воздуха у здорового парня минуты три до беды.

Тридцать.

Сорок.

Археолог моргнул и убрал палец. Санька со свистом вдохнул всей грудью. Но лицо у него так и не дрогнуло.

— Игорь Юрьевич, этот медальон расстояния не боится, — сказал археолог тем же голосом, каким предлагал галету. — Теперь давайте к делу. Туда, — он кивнул на проём, — пускают только менталистов. Одного или двоих, но вдвоём пройти шансов больше. В том небольшом конфликте на развилке Тихон убил моего напарника, вот я и решил, что мне стоит дождаться вас.

Вот и «зачем».

Я посмотрел на младшего. Тот сидел у фонаря над своей стопкой и в разговор не лез.

— А что ж не с ним?

— Ваня пойдёт впереди, — археолог даже не обернулся. — А вы со мной.

— А если нет?

Он вздохнул так, как обычно вздыхает учитель над бестолковым учеником, и качнул медальоном на цепочке.

— Тогда смотрите сами. Макры здесь пустые, обруч кормится Александром. За сутки с ним ничего не произойдёт. Двое он, возможно, протянет. А вот трое — вряд ли. А даже если выживет, так вы его не узнаете: обруч пускает корни в голову, и с каждым часом всё глубже и глубже.

Говорил он это равнодушно, как заученный текст.

— Игорь Юрьевич, пойдёте со мной — и Александр вернётся наверх сейчас же. Ошейник снимем, как только выберемся. Хотите, чтобы он ещё пожил и остался в своём уме? Решайте. Обруч ждать не будет.

— Как он уйдёт? Лестницы назад нет.

— Не переживайте, перед ним лестница откроется. Это нам, магам жизни, выбравшим проходить третье испытание, дороги назад нет. А он вернуться может.

Слово вербовщика. Сколько оно стоит, я знал. Вот только наверху Санька окажется подальше от археолога, а у колодца, скорее всего, ждёт старик. Никодимов ошейники видал всякие и снять этот наверняка сумеет, а не сумеет, так придумает, пока мы здесь. Хотя лучше, если придумает побыстрее, ведь теперь ошейник ел Санькину жизнь. Это первое.

А второе: мне хотелось туда. Старик и Соколов, сильнейшие менталисты, каких я знал, свернули с развилки наверх, а я стою у последней двери. Никодимов говорил, что лишь одна прошла все. Храм уже увеличил мой источник, а за последней дверью должна быть достойная награда. Что там такого, из-за чего маги жизни готовы ставить на кон свою жизнь?

Я посмотрел на Саньку. Он стоял с опущенными вдоль тела руками, дышал не спеша, как спящий. Из кармана у него торчал блокнот с карандашом. За всё время пребывания здесь Жимин не расставался с ним ни на час.

Ладонь с кобуры я убрал не сразу.

— Согласен. Пусть идёт, — сказал я.

Археолог повернул медальон на четверть оборота. Так я убавлял ошейник Петру, когда Маше требовалось заглянуть внутрь: поводок держит, а источник отпускает. Источник Саши опять начал разгораться, и шов тоже засветился. Жимин подобрал с пола рюкзак и пошёл мимо меня.