Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 51

Оставшиеся витки я бежал.

Проём светился ровно, без лампы и без огня, и я, не раздумывая, вбежал в него, сразу остановился и обернулся.

Входа позади уже не было, лишь гладкая стена: ни шва, ни щели.

Вокруг камень, и он светился: стены, пол, потолок. Свет шёл тусклый и ровный, отовсюду сразу, как в белую мглу на льду, когда не разберёшь, где кончается снег и начинается небо. Из-за этого я не отбрасывал теней, да и поворот замечаешь, только упёршись в него, а длину коридора на глаз не прикинешь: что десять шагов, что двадцать.

Коридор сворачивал, раздваивался, упирался в лестницы. Я положил правую ладонь на стену и пошёл, не отрывая её, как учат курсантов: держись одной стены и рано или поздно выйдешь. Через час стена довела меня до лестницы вверх, а лестница вывела в коридор, куда я полчаса назад спускался по другой. Правило одной стены здесь не работало. Стена вела исправно, только не к выходу, а на ярус ниже или выше, или к знакомому повороту, но уже с другой стороны.

Я снял с пояса рунный нож, чтобы сделать на углу зарубку. Сталь скользнула по камню, не оставив даже царапины. Может, ниток надёргать из Машиного шарфа и вязать на поворотах?

Ну уж нет.

Оставалась голова. Инквизиторская память снимает картинку целиком и держит её, пока под ней тлеет источник, поэтому снимаешь и гасишь, потом достаёшь и гасишь снова, и раз на тридцатый картинка ложится насовсем. С коридором то же, что с листом. Каждый отрезок я проходил по нескольку раз, туда и обратно, снимал, гасил и шёл к следующему, и так, отрезок за отрезком, в голове начала складываться схема.

Ярусов у этого подземелья набралось аж восемь. Верхний я обходил за четыреста шагов, второй за семьсот, пятый уже за две тысячи, а чтобы обойти восьмой, понадобилось больше четырёх тысяч. Каждый нижний ярус просторнее предыдущего. Все восемь за один обход набирали шестнадцать тысяч шагов, а проходить каждый отрезок приходилось не по одному разу.

Схема при этом не сходилась. Ярусы цеплялись друг за друга не только лестницами, но и переходами, так что один и тот же коридор, если пройти его туда и обратно, выводил в разные места. Тогда я поднялся на самый верх и начал заново: ярус за ярусом, переход за переходом, каждый в обе стороны.

Верхний ярус, коридор налево, переход, и ты на шестом. Назад тем же коридором, и ты не на верхнем, а на втором, у лестницы, где час назад не было никакой лестницы. Снял, погасил, прошёл ещё раз и снова снял.

Санькин шов светил сквозь камень где-то внизу, только толку от этого никакого. Нить шла в пол, где хода нет, а пойдёшь в обход — и светит уже из другого места. Сиди Жимин на месте, я засёк бы его с двух точек, как пеленгуют рацию, и шёл бы к пересечению. Только он не сидел. Стоило мне остановиться и выждать пару минут, как шов уползал в сторону и становился тоньше. Санька уходил, и уходил вниз.

Закутки попадались на каждом ярусе. В первом стоял стол, на столе чугунная сковорода, а в ней лепёшки, ещё парящие. Такие вчера жарил повар.

Есть захотелось так, что подогнулись колени. Только край у этого хотения шёл ровный, пришитый, как у заплатки, а не рваный, как у своего, выросшего из пустого с утра живота. Храм подкладывал желание, как подкладывает его менталист, а снимать такое учит тридцать третья. Я нашёл нитку и потянул. Хотение сошло, а голод остался, свой.

Дальше попадались кувшины с вином, бочки с пивом, вёдра с водой, а то и кровати. Стоило подойти, и в голове поднималось хотение под стать: выпить, напиться, лечь. Я снимал нитку, и закуток становился просто закутком: стол с едой, застеленная кровать.

Время шло, и поспать всё же пришлось: на полу, спиной к стене, с револьвером в руке. Кровать стояла в соседнем закутке за поворотом, но проверять, что храм делает с теми, кто на неё ляжет, я не стал.

На второй день язык прилип к нёбу. Маг жизни умеет придержать воду в теле и не выпускать с потом. При желании я даже мог вернуть часть воды из почек обратно в кровь. Вот только несмотря на все ухищрения, телу требовалась новая порция. К вечеру голова налилась тяжестью, сердце на ходу стучало чаще, чем надо, и я поймал себя на том, что третий раз за час прохожу мимо закутка с вёдрами.

На четвёртый раз я зашёл.

Кувшин с вином отодвинул. От вина пить хочется ещё сильнее, это знает всякий, кто хоть раз просыпался после застолья.

Снял нитку с желания воды, как и в прошлые разы, и подождал, пока сойдёт чужое. Осталась только моя, настоящая жажда. Я черпнул из ведра ладонью. Вода была свежей и холодной, будто её только что подняли из колодца. Смочил губы и коснулся языком.

Дождался, пока впитается, и открыл канал на себя, как в первую неделю после каждой миски повара. Кровь шла чистая: ни дурмана, ни яда, ничего, что тело признало бы не своим. Храм не травил воду: травило хотение. Не снимешь нитку — и не остановишься: будешь пить и есть, пока не вывернет, потом опять есть и пить, пока не свалишься, а свалишься на ту кровать в соседнем закутке — и уже не встанешь.

Пил я по глотку, с передышками: после долгой жажды выпьешь залпом — и пустой желудок может вернуть всё обратно. Напившись, решил немного перекусить: лепёшки в первом закутке всё ещё парили. Я проделал всё то же самое, что и с водой: откинул ложное желание есть, потом аккуратно попробовал. Взял только одну и, разломив её на две части, съел половину. Вкус оказался поварской, до последней крупинки соли. Вторую половину я сунул в карман.

Теперь стало понятно, зачем археолог тащил с собой столько еды, да ещё двух водников в придачу. Переходы переходами, а водник выжмет воду хоть из воздуха, и пробовать её на языке не придётся. Мешки с едой дней на семь за спиной у каждого, а дверь, по словам старика, открывается на сутки. Археолог знал, что группа здесь надолго.

Ну хоть Санька от жажды не пропадёт: он и сам водник.

Схема сложилась на третьи сутки моего «быстро». Проход дальше нашёлся не внизу, где я его искал в первые дни, а на третьем ярусе, в тупике, куда я заходил раз двадцать. Заходил я туда всегда из одного коридора, по левую руку, а входить следовало справа, через переход с пятого яруса: тогда в полу тупика открывалась шахта, узкая, почти отвесная, со скобами в стене.

Скобы шли вниз долго, и по схеме в голове выходило, что я давно ниже восьмого яруса, хотя начинал на третьем.

Спуск закончился площадкой, на которую пришлось спрыгнуть, повиснув на последней скобе. С площадки уходили две широкие лестницы из тёмного камня с прожилками: одна вверх, другая вниз. «Аркаша твой дошёл до второго и сошёл». Получается, сходят вот так, по лестнице наверх. И вот тут первый шанс вернуться назад.

Я поднял голову туда, откуда только что спрыгнул: там уже тянулся сплошной потолок.

Сделал шаг, и тут же под грудиной потеплело. Источник начал наполняться, и не толчками, как от макров, а ровно, как это делала Анна.

Снимки лабиринта тлели во мне третьи сутки и съели больше половины источника, а теперь он поднимался к краю, вровень и потом выше. Шестой с января стоял полный, лить там некуда.

Но в него лилось.

Значит, это всё же не мой потолок.

Уйти из храма я мог хоть сейчас. Только шов тянул вниз, значит, Санька с остальными ниже. Я шагнул вниз.

Лестница шла долго и вывела в зал под самым потолком. Дальше она спускалась вдоль стены, узкая, без перил, и сверху я разглядел весь зал. Пол квадратный, стороной в километр, а то и больше. Стены поднимались не отвесно, а с небольшим наклоном внутрь, все четыре одинаково, как у армейской палатки-шатра, только макушку у этого шатра срезали ровно, и на её месте был плоский квадратный потолок, меньше пола. Светился тут только он, как пасмурное небо днём, и висел над всей площадью одной плитой, без единой колонны. Сколько весит такая плита, я и прикидывать не стал. Паша глянул бы на такой пролёт и сказал, что так не бывает.

А на полу рос лес. Пальмы, листья в человеческий рост, лианы свисали с деревьев до самой земли, и над всем этим стояла влажная дымка, дальняя стена в ней тонула. Пока я спускался, рубаха под курткой промокла насквозь: сыро и тепло как в теплице.