Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 50

Жимин у двери натягивал рукавицы, когда я потянул его за рукав.

— Сань, сегодня, может, не суйся.

— Да я только посмотреть, — он уже застёгивал куртку. — Собственно, как всегда, одним глазком.

Я прошёл щупом по блоку. Защитная подкладка лежала чистая, без единой чужой нитки, и я отпустил Жимина.

А мы со стариком сели за тридцать пятую. Начал он её неделю назад, издалека, без тетради, как и все последние.

— Задвижка, — он постучал себя пальцем под грудиной. — Источник у мага полный, а сила из него идёт через горловину. Закроешь горловину — и в баке хоть море, а из крана не течёт. Ни ударить, ни прикрыться, ни себя заштопать. В итоге из мага можно сделать немага.

Ставилась задвижка целиком, по месту, как дверь по тридцать второй, только держалась не сама, а на выдохе того, кто её ставил. Пока не вдохнёшь, чужой источник закрыт. Вдохнул — и задвижку сорвало. Ставить можно касанием или издалека, пока видишь, только издалека дольше и дороже. И всегда на одного.

Поэтому начали не с горловины, а с ведра. Старик ставил передо мной ведро воды со льдом, и я опускал туда лицо, пока он считал. От холодной воды сердце само шло тише, кровь уходила из рук и ног к груди, и воздуха хватало дольше. К концу недели я делал то же без ведра: сам придерживал сердце и сам загонял кровь к голове. Менталист так не умеет, а некоторые маги жизни — да. Две минуты с лишним я держал спокойно, в конце третьей в глазах начинало темнеть по краям, а пальцы покалывало.

Как-то вечером я нашёл горловину у Саньки, она лежала на виду, как кран на трубе. Но закрывать старик не разрешил.

В тот день он взял меня за плечи.

— Сегодня попробуешь закрыть на мне.

Я выдохнул и перестал дышать. Сердце пошло тише. Горловину у старика я искал долго: щуп, как всегда, проходил его насквозь, ни за что не цепляясь. Потом он что-то в себе убрал, и мне открылся источник Никодимова. Восьмой, как у Филипенко. Широкая горловина с тугим краем.

— Закрывай, — старик сел, положив руки на колени. — Пока держишь, я обычный дед. Хоть в голову ко мне лезь, хоть за нож берись.

Я собрал задвижку целиком, по месту, и тут дёрнулся шов.

Вдохнул я сам, не спросясь, так вздрагивают от выстрела над ухом. Задвижка рассыпалась, так толком и не встав.

— Вот так тебя и собьют, — буркнул учитель. — Соберись.

С утра я держал на Саньке нитку щупа, вполглаза, как держат ладонь на кобуре, а раз в полчаса бросал скан на торосы и пересчитывал гостей. Три километра для скана уже не предел, но потребление было большое. На уроке скан я отпустил: задвижка двух работ разом не терпит. Остался только шов, но его тянуло. Обычно Санька весь день стоял у края торосов, как стоят зрители. Сейчас он шёл. Не к пещерам. К колодцу.

Я бросил скан в торосы. Источник ухнул разом. Семеро, у самой площадки. Из трёх сторожей скан нашёл одного. Горячего. Без брони.

Табурет опрокинулся у меня за спиной. Я уже бежал вниз к снегоходу, на ходу наматывая на лицо Машин шарф. Старик мчался следом. Мы сели на машину и погнали.

Торосы. Поворот. Ещё поворот. Площадка.

Один сторож мёртв, а вот и тело второго. Третий лежал у края в луже, едва схваченной ледяной коркой. Броню с него сняли разом, всю. Бока чёрные от огня, в снегу воронки, везде разбросаны гильзы и несколько тубусов от гранатомёта. Сторож ещё дышал.

Всю разом, пока не наросла, как Санька предлагал воднику за столом.

Старик слез, стянул рукавицу и положил ладонь зверю на лоб. Тот выдохнул и больше не вдохнул.

Колодец. Тридцать метров в поперечнике, лестница винтом по стене. Внизу, в камне, чернел открывшийся проход. А по лестнице цепочкой уходили вниз фонари. Семь, нет, восемь.

Жимин уходил вместе с ними.

Я прошёл по шву до самого блока. Подкладка с виду лежала нетронутой, но заглянуть дальше не получалось: поверх неё кто-то положил слой по двадцать первой, и щуп скользил по нему как по льду. Значит, Саньку не просто вели, его прятали.

Старик встал рядом.

— Рано тебе. Тридцать пятую не дочитал, а без неё там не пройти.

Не дышать я научился, горловину источника находить научился, а вот задвижку так ни разу и не поставил. Идти сейчас, вот так. Или остаться, и Санька там один с ними, а дверь откроется через три года.

Фонари один за другим исчезали в проёме. Я стоял на краю и держал нить Жимина, пока она не стала тоньше волоса.

А потом шагнул вниз.

Глава 21

Я сделал один шаг, и старик схватил меня за рукав.

— Стой. Храм пускает раз. Раз за всю жизнь, слышишь? Второго раза не будет.

Внизу, на дне колодца, не осталось уже ни одного фонаря, все зашли внутрь.

— Я бы пошёл с тобой, но меня он не пропустит. Ты хоть провизии возьми. Там же…

— Я быстро.

Я шагнул ниже, и старик разжал пальцы.

— А вы прошли полностью?

— Два из трёх, — старик стоял на краю лестницы, на фоне серого неба. — Третье не осилил.

Значит, два, как и Соколов.

Он говорил ещё что-то, про время, кажется, но я уже шёл вниз, и на третьем витке голос Никодимова не долетал. Надо спешить: мне доверили Жимина, а я с головой ушёл в учёбу.

М-да…

На ходу проверил, что при мне. Револьвер в кобуре, в барабане шесть, первыми под боёк два с алой насечкой. Правда, толку от них никакого: антимагия в патроне гарантированно живёт только две недели, а эти Паша выдал мне почти полгода назад. В патронташе ещё двенадцать: десять разрывных и два с насечкой, такие же старые. Рунный нож на поясе. Я выдвинул его из ножен на палец: руны горели от пяты и дальше середины клинка. Фух. Заряжать его положено раз в месяц, и обычно я спохватывался, когда руны гасли совсем, а тут всю зиму исправно подзаряжал от макров. Хоть что-то сделал вовремя.

Хлопнул ладонью по нагрудному карману: кошель с макрами на месте, на случай, если просядет источник, рядом жестянка из-под леденцов, где перекатывались девять Санькиных таблеток. Жимин наделал их за зиму больше двух сотен, а я так и не удосужился подсыпать себе ещё. Часы на руке, заведённые с утра. Машин шарф, намотанный до глаз. Фонарь в руке, прихваченный со снегохода.

А вот еды и воды нет. Дробовик остался в спальне, тетради у старика. Воды, положим, кругом хватало, весь колодец изо льда, а без еды человек живёт неделями. Да мне столько и не понадобится: догнать Саньку — и всё. А вот какого лешего он попёрся за сектантами? Прошлого раза мало оказалось?

Я бросил взгляд на ближайшего мёртвого в стене. Парень в ватнике, показывающий рукой вниз. Витков через десять дневной свет практически не доходил, и я включил фонарь. Дальше шёл, ведя правой ладонью по льду стены. На самом дне тускло светился проём внутри камня.

Примерно на середине пути засветился лёд впереди.

Изнутри, будто со стороны моря провели прожектором. Через мгновение свечение осело, но не погасло совсем. Дойдя до того места, я невольно остановился: в стену вмёрз новый человек.

Повар.

Последние два месяца он нас кормил. Глаза открыты. За спиной рюкзак, а через плечо ремень автомата.

Утром он сидел за столом гладко выбритый, с порезом на подбородке. Сейчас пореза под щетиной не видно: щёки заросли, будто несколько дней не брался за бритву.

Я постоял секунду. Потом потянулся к Санькиному шву. Светит. Жив.

Через виток лёд засветился снова, и в нём появилось тело щуплого в очках. Одно из стёкол в оправе треснуло поперёк, а около жидкой козлиной бородёнки щетина отросла клочьями и длиннее, чем у повара.

Вошли восемь. Двое уже здесь. Надо спешить, а то следующим окажется Санька.

Я прибавил шаг. Щетина за несколько минут не отрастает. Повар ушёл в проём вместе со всеми, восемь фонарей я сам видел внизу, а в стене оказался уже мёртвым и заросшим. Выходит, храм отдаёт мертвецов колодцу. Значит, за дверью карман, только вывернутый наизнанку: в «Серове» снаружи пролетали сутки, пока внутри проходило шесть минут, а здесь наоборот.