Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 52
На нижней ступени я обернулся. За спиной оставалось ступеней десять, а выше шла голая стена. Ни лестницы, ни проёма под потолком, откуда я вышел. Обратно храм не пускал. Значит, следующий проход нужно будет искать где-то внизу.
Куртку снял и обвязал вокруг пояса, а Машин шарф сунул за пазуху. Щупом прошёлся по лесу на всю длину, куда доставал. Но ничего живого, кроме деревьев. Лес без единой мошки я видел впервые. Плодов на пальмах тоже не было, и я этому даже обрадовался: одной заботой меньше.
Шёл я вдоль стены, раздвигая листья, и это заняло больше часа. У противоположной стены лес кончался, а в полу открывалась лестница вниз, широкая. Из проёма тянуло морозом.
Я обернулся на последней ступени. Верхние уже пропали, и проём, откуда я спустился, тоже. Так оно дальше и шло: зал, лестница вниз, и лестница за спиной исчезает.
Второй зал оказался больше первого, ненамного, шагов на сто в каждую сторону, и стены в нём так же шли под уклоном. Лабиринт расширялся книзу, теперь и залы. Пирамида. В «Братске» пирамиды проходили снизу вверх: вошёл у земли, вышел на стол между тремя. А эта стояла подо льдом, и входом ей служила вершина.
В этом зале стоял холод: иней на стенах, лёд под ногами, а вдоль стены бежал чёрный ручей и не замерзал. Куртку я надел обратно, шарф намотал до глаз. Напился из ручья, впрок, сперва проверив воду языком, как в лабиринте: дальше её может и не быть.
Холод обходился недорого. Сжал сосуды в руках и ногах, загнал кровь к сердцу, и тело держит тепло почти само. Дорого стоили только кисти: в пальцы кровь приходится гнать силой, иначе через час их не согнёшь на рукояти, и на них уходила половина всего расхода. В итоге я достал жестянку и проглотил таблетку Жимина. Горечь, рыба, и минут через десять пальцы потеплели сами, а источник перестал на них тратиться. Платило за это нутро: тело больше не прятало кровь внутрь, и холод полез из живота.
Часа через три таблетка отпустила разом. К этому времени я как раз добрался до лестницы вниз: вдоль стены в этот раз не прошёл, мешали ледяные торосы, и я поплутал. Сосуды схватило, и меня минут десять колотило, как после проруби.
Дальше через один: холод, жар, холод, и каждый зал чуть больше прежнего, а условия всё жёстче и жёстче.
В третьем, жарком, из щелей тянуло, как из печного зева, а воздух стоял такой сухой, что трескались губы. Когда воздух горячее тела, остужает только пот, а потеть мне нечем: воды ни глотка.
Фляги я с собой не носил никогда: мешает, да и надеялся, что смогу найти воду. Вот она и нашлась в соседнем зале, а сюда не донесёшь. Голова садовая. Выберусь, и фляжка будет при мне всегда, хотя бы плоская, граммов на двести, но всегда.
Оставался источник: сбавить скорость обмена, чтобы тело меньше грело само себя, и гнать жар через кожу наружу. Час такой работы съедал восьмую часть. С тем, что прибыло на развилке, хватило бы часов на десять, если больше ни на что не тратить. Этот зал я проходил восемь часов, от щели к щели, в обход пара и лавы из трещин.
На шестом часу источник опустился так, что я полез за макрами. Высыпал кошель на ладонь. Средний макр на рынке Балтийска идёт по семь рублей. Пять таких лежали в ладони, но толку от них никакого: выпитые досуха прозрачные стекляшки, без единой капли маны внутри. Я на всякий случай зажал один в кулаке и потянул, но ничего не пришло.
В «Серове» карман глушил сам источник, совсем. Здесь источник работал, а опустели макры. Почему, я не знал. Но стало понятно, что подпитки у меня больше нет. Стекляшки я ссыпал обратно в кошель. Вдруг по возвращении оживут.
Спал на лестнице между жарким залом и холодным, где жар сверху и холод снизу гасили друг друга. Часа четыре, сидя, спиной к стене, и источник за это время успел подняться на треть.
Четвёртый зал, холодный, я прошёл на таблетке, продолжая восстанавливать источник, и в итоге накопил больше половины.
В пятом, жарком, ближе к середине пар из одной щели пошёл не столбом, а вбок, и из него вышел монстр.
Барабан я ещё на лестнице довернул так, чтобы первыми шли разрывные.
Низкий, длинный, на коротких растопыренных лапах, а чешуя блестела в отсветах лавы. Щуп соскользнул с него, как со сторожей у торосов. Гладь. Кто его здесь запер и для чего, я думать не стал.
Тридцать метров.
Он пошёл ко мне рывками, загребая лапами камень.
Двадцать.
Первый разрывной ушёл в плечо. Зверь дёрнулся и не сбавил.
Десять.
Второй в шею. Третий в раскрытую пасть.
Он проехал на брюхе до моих ботинок, и корка просела, увлекая тушу в лаву. Тут же туша загорелась. Я отшатнулся назад, и край провала осыпался там, где я только что стоял.
Откинул барабан, выбил гильзы и добил из патронташа.
В шестом зале мела пурга. Я снова поберёг источник и проглотил таблетку. Щуп кидал узко, вперёд. Метрах в восьмидесяти он провалился. Не соскользнул, как с глади, а ушёл в пустоту, как нога под лёд. Впереди в фоне стояла дыра, чистая, как вымытое стекло. Так в «Серове» прятался глушак, только этот не прятался. Дыра шла ко мне.
Шестьдесят метров. Источник потяжелел, как ведро, когда его тянешь руками из глубокого колодца.
Сорок. Под грудиной стало холодно и пусто.
Тридцать. Источник замолчал.
Он никуда не делся, треть всё ещё стояла на месте, а дотянуться до неё я уже не мог. Старик говорил про задвижку: в баке хоть море, а из крана не течёт. Теперь я знал, как это выглядит изнутри. И холод, который я держал часами, вошёл в меня весь сразу: плечи свело, челюсть застучала. Но пальцы работали, спасибо Санькиной рыбе.
Зверь вышел из-за ледяного гребня. Ростом с телёнка, на высоких ногах, а широкую голову, плоскую, как лопата, нёс почти у самой земли.
Двадцать.
Разрывной хлопнул у него на плече, как петарда на железе. Копоть, и только.
Чёрт!
Десять. Я провернул барабан до двух с насечками, просроченных на полгода. Выстрел.
Первая вошла под лопатку, и зверь споткнулся. Вторая в шею.
Он лёг в пяти шагах.
Источник вернулся рывком, как вода из-под снятой задвижки, и ударил изнутри так, что потемнело в глазах. Носом пошла кровь. Шарф я пожалел, вытер рукавом.
Но как?
Патронам полагалось выдохнуться ещё до зимы. Кристаллы в этом храме мертвы, а антимагия сработала. Почему, я не понимал. Барабан я добил из патронташа.
Седьмой зал отнял у меня ещё полдня, остаток источника и почти всю воду, что я выпил впрок, выходя из прошлого зала.
Шли вторые сутки на втором испытании. На лестнице между седьмым и восьмым залами я поспал несколько часов, потом достал из кармана половину лепёшки, отломил треть и жевал долго, как старик, когда повар-сектант приготовил нам хлеба. Остальное убрал обратно. Источник за сон поднялся на треть.
Восьмой оказался последним. Его перегораживала полоса чёрной воды шагов в сорок, через неё шёл узкий ледяной мостик. Зверь ждал меня на том берегу, совершенно не прячась. Напился я у самого края, не сводя с него глаз.
Наледь на звере лежала гранями, слоями, как на сторожах наверху, только сам он был раза в два мельче.
Десять метров.
Разрывной отколол от наледи кусок с кулак. Второй отколол ещё один. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой.
Барабан пустой.
Я прыгнул с мостика на берег, выхватил рунный нож и влил ману в руки и ноги: мышцы налились тяжестью, но стали быстрее. Руны воды на клинке вспыхнули синим.
Пять.
Лапа прошла над головой. Я поскользнулся на мокром льду, грохнулся на колено и ударил снизу, не глядя, туда, где белели свежие сколы.
Ещё раз.
Руны гасли от острия к пяте с каждым ударом, а сколы под лезвием уже затягивало мокрым.
Третий. До шкуры.
Четвёртый в шею.
Зверь осел, свалился набок в воду и тут же всплыл спиной кверху. Я глянул на нож. Руны погасли, от пяты до острия.
Пётр когда-то переливал в меня свою силу, и Маша потом так же. Маг жизни может отдать её только такому же, как сам. Нож — не маг, его из ладони не зарядишь, только макрами, а они пусты.