Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 49

А водника чужой школы Санька нашёл сам, ещё в первый день, когда тот ставил внизу хранилище под ящики. Стены водник поднимал из снега, переводя его в лёд пластами, как кладку, и Санька смотрел на это, забыв про блокнот.

— Ты где так научился? — он подсел к воднику в первый же вечер.

— У нас этому с малолетства учат. А ты?

— Собственно, нигде. Досталось.

С того дня их было водой не разлить. Сравнивали, спорили, показывали друг другу то на кружке воды, то на стене хранилища, и через день водник уже поправлял Саньке руку, а тот ему расчёт. Водник говорил «у нас» через слово, хотя иномирного в этом парне не было, кроме магии, ни на грамм, да и контур не горел.

Зато я видел другое. Когда они вечерами сидели вдвоём и обсуждали водную магию, чужая сторона межи у Саньки разгоралась, как угли, если на них подуть. Я чуял это через шов из любого угла пещеры.

Через неделю Санька нашёл нас со стариком в дальней пещере, у грибов, сел на перевёрнутое ведро, раскрыв блокнот.

— Он со льдом делает то же, что я, Игорь. Один в один, только быстрее. Я, когда перевожу воду из одного состояния в другое, постоянно думаю, а он не думает. Он с этим вырос.

Гости каждый день уходили к торосам ещё затемно и возвращались только к ужину. Санька ходил с ними, словно на представление. Вечером за столом он рассказывал, что пробовали, и про их попытки я узнавал, не выходя из пещер.

Первую неделю работали только менталисты. Они впятером полдня стояли у края торосов и давили на сторожей, и все пятеро соскальзывали с той же глади, что и я по дороге сюда. Стежки, что держали в звере приказ, никто из них не снял. А может, и не нашёл.

Потом в ход пошли ящики.

— Наледь от гранаты откалывается кусками размером с кулак, — Санька махнул своим. — А через полчаса нарастает обратно, и толще прежнего. Я засекал.

Огнемёт снимал броню до шкуры за минуту. Сторож уходил в торосы и через час возвращался в новой, ещё более блестящей. Пробовали приманки, пробовали шуметь с одной стороны и заходить с другой, но навстречу выходил другой зверь. Пробовали они и выкурить сторожей, но тоже тщетно. В итоге за месяц попыток гости заработали два обморожения и одну сломанную руку: сторож толкнул менталиста на торос и пошёл дальше, даже не обернувшись.

Водник чужой школы пробовал и утопить зверя, и тот на время исчезал, а потом появлялся вновь, выбравшись из-под воды где-то между торосами. Ещё он снимал с монстра наледь, превращая её в воду пласт за пластом, но она нарастала быстрее, чем маг успевал снимать.

— Он по пласту снимает, — Санька рисовал ложкой по столу слои. — А надо всю разом, пока не наросла. Вода и лёд ведь одно и то же, только агрегатное состояние другое.

Водник сидел рядом и кивал.

Старик обычно слушал и молча ел, ни во что не вмешиваясь, лишь однажды буркнул под нос:

— Видно, испытание у храма такое. Не всякого пускает.

Стежки в сторожах шил он сам, я их видел изнутри, но промолчал.

А днём, пока пещеры пустели, старик учил меня тридцать третьей. Тренировались теперь у входа, на холоде. И старик отдавался этому весь, отказываясь прерваться даже на обед. Я как-то прихватил с собой еды, в надежде, что, пока учитель будет растолковывать, смогу по-быстрому закинуть что-то, но стоило мне только потянуться к кастрюле, как старик молча отодвинул её в снег.

— После поешь. Держи голову в холоде, живот в голоде, а ноги в тепле, — его взгляд ушёл вниз, к моим зимним ботинкам, отданным Пашей.

Я так и застыл с протянутой рукой. Осенью Софья Михайловна сказала мне то же самое, слово в слово, и её взгляд точно так же ушёл к ботинкам. Поговорку двое могут знать и случайно, но не с одним и тем же взглядом. Вот, значит, у кого она набралась.

Тридцать третья учила снимать чужой нажим. Чужое хотение сидит в голове не на мысли, а на желании: его подкладывают человеку, и тот думает, что оно своё. Отличить можно по краю. Своё хотение растёт из прожитого, край у него рваный, а чужое пришито, и край у него ровный, как у заплатки. Снимать надо не само хотение, а нитку, что его держит. С одного человека это минута работы. А если давят на пятерых, в каждого по очереди не полезешь: нажим на группу один, как сеть, и узел у него один. Нашёл узел, потянул, и сошло со всех.

Узел старик показал мне за ужином. Положил нажим на троих гостей, и трое разом потянулись за хлебом. Я нашёл узел, потянул, и три руки остановились над тарелкой. Гости переглянулись, и хлеб никто из них так и не взял. Археолог задержал взгляд на старике, а тот жевал как ни в чём не бывало.

Вторая половина лекции учила закрывать от нажима того, кто сам не менталист. Этот блок я поставил Саньке в тот же вечер, как только он вернулся из торосов. Это даже не замок и не дверь, а подкладка под верхний слой: своё желание проходит сквозь неё свободно, а чужое не прирастает и скатывается.

Проверял старик.

— Сань, подай-ка мне соль.

— Антон Сергеевич, сами возьмите, — Санька даже не поднял головы от блокнота. — Она к вам ближе.

— Держит, — старик сам дотянулся до солонки и улыбнулся. — От чужой воли закроет. От своей дури — нет.

Тридцать четвёртая учила работать без подписи. У каждого менталиста свой почерк: с какой стороны заходит, как давит, на каком вдохе уходит. Почерк остаётся на чужой голове, как отпечаток пальца на бокале, и кто умеет смотреть, тот его прочтёт, а потом сверит и найдёт хозяина. Чтобы не наследить, заходить надо на чужом выдохе, когда человек сам отпускает верхний слой, идти его же течением и уходить так же, ничего не задев. Учился я на гостях. У повара, пока он месил тесто, наверху лежала чужая кухня с медными котлами, каких у нас не делают, и чужое небо в окне, а он даже рук не остановил. К археологу я не совался.

Выходило, что свою подпись можно снять. А раз можно снять свою, можно подсунуть чужую. Под памятью Кожина стояла моя подпись. Значит, тот, кто писал Кожину память, до тридцать четвёртой дошёл.

В середине марта закончились мои полгода отстранения. Вернуться в орден сразу не получилось, отступать на полпути я не собирался: надо завершить обучение.

В тот вечер гости вернулись раньше обычного. Огнемётчик нёс на плече пустой ранец, а сторож, по словам Саньки, за день поменял броню раз пять. Старик выслушал и пожал плечами.

Спросил я его на следующий день, в грибной пещере, куда гости не заходили. Никодимов срезал грибы в миску для повара.

— Почему вы их не пускаете? Сторожа ведь ваши.

— Мои, — учитель не обернулся. — Только держу не от них.

— А от кого?

— Ни от кого. Сторожа нужны, чтобы я знал, кто идёт и что умеет. А дверь в храм внизу и без меня держится. Открывается сама, раз в два-три года, на сутки. Эти вот к сроку как раз и пришли.

— А когда срок?

— Придёт — узнаешь, — неопределённо махнул рукой старик.

Значит, следующий раз через два-три года, а я сижу на тридцать четвёртой.

— Даже не думай, тебе ещё рано. Ты не готов, — старик ответил раньше, чем я открыл рот.

— А проходил кто-нибудь эти испытания?

— Аркаша твой дошёл до второго и выбыл. Что вынес, то при нём.

Аркаша. Аркадий Платонович Соколов, до чьего уровня мне ещё расти и расти.

— А одна прошла все, — старик положил гриб в миску. — Давно, ох как давно.

Имени учитель не назвал, а я не спросил: и так понятно, о ком он.

Через неделю Санька вернулся из торосов задумчивый.

— Сторожа от колодца не отходят. Третий день кругами ходят, как привязанные. Гостей оттеснят — и сразу назад.

Старик отложил ложку.

— Скоро. Может, завтра.

Санька ушёл к воднику, а старик ещё посидел, глядя в миску.

— Раз в два-три года, — сказал он мне. — На сутки. Кто не успел, ждёт следующего.

Утром гости ушли раньше обычного, всей группой. Из оружейного хранилища они выгребли всё: ящики, ранцы, верёвки, фонари, и у каждого за плечами ещё висел мешок, судя по весу, с едой дней на семь. Значит, к ужину их не ждать.