Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 48

И ехал он прямо сюда.

Глава 20

Никодимов забрал у меня трубу, сложил её и быстро скрылся в пещере.

Санька всё ещё не заметил гостей. Он присел на колено и начал зарисовывать солнце с ушами в свой блокнот.

Я вошёл в зал. Старика там не оказалось, и взгляд зацепился за полку в нише, где он хранил свои записи: на ней не осталось ни одной тетради.

Учитель вышел из пещеры, ничего не сказал, только посмотрел на меня. Я кивнул и пошёл в спальню за своими четырьмя тетрадями.

Когда вернулся, старик уже ставил на плиту чайник, налитый под самую крышку.

— Долил вот. Их всё-таки семеро.

Протянул тетради Антону Сергеевичу. Он взял, а я вышел, не дожидаясь, пока учитель их куда-нибудь денет. Своими лекциями старик дорожил, а сколько среди гостей менталистов, способных прочитать меня, я пока не знал.

Снегоходы один за другим подходили к подъёму и вставали внизу, у Санькиного ледяного сарая. Четверо саней оказались под завязку набиты едой: мука, макароны, сахар в мешках, ящики консервов, мёрзлые говяжьи четверти в мешковине, овощи сетками и плоский ящик, переложенный соломой, где хранились апельсины. Я прикинул на глаз: семерым, если экономно, еды хватило бы на полгода. Двое гостей вмиг взялись за наметённый внизу снег, проведя над ним ладонью, и он сам сполз в сторону: водники.

Старик наконец вышел из пещеры и встал у двери. Встречать внизу нежданных гостей он не стал.

Археолог поднялся по ступеням первым и снял с головы шапку.

— Здравствуйте, Антон Сергеевич. Провизии вот привёз.

Старик кивнул ему, как кивал потом каждому из семерых. Держался учитель со всеми сдержанно-вежливо, только руки не подал никому.

Спрашивать, кто они и зачем, я не стал, а смотрел, как носят. Носили все, кроме археолога.

Санька поднял голову и наконец заметил новых людей.

— Здравствуйте, Вадим.

Жимин вёл себя спокойно, и это показалось мне странным. Я коротко бросил щуп по шву: сердце билось ровно. Смотрел Санька на археолога так же, как осенью на серую рыбу, что не хотела мёрзнуть на льду.

— Александр, — археолог снял рукавицу и протянул ему руку. — Давно не виделись. Вот уж не чаял тебя здесь встретить.

Следом понесли ящики с оружием: зелёные, с трафаретом, длинные футляры, в каких возят гранатомёты, ранцы с баллонами и какими-то шлангами.

— В дом не пущу, — Никодимов загородил собой дверь. — Внизу складывайте.

— Антон Сергеевич, так мороз же, — тот, что нёс футляр, остановился на ступени. — Смазка встанет.

— Я сказал, внизу. Занесёте в дом — ночевать будете на улице, вместе со своим железом.

Археолог кивнул, и оружие понесли обратно. Водники за полчаса поставили у подъёма ледяное хранилище и перетаскали туда всё. Гранатомёты и огнемёты против зверя, которого дробовик только щекочет. Ехали они не к старику, а к двери.

— А у него как же? — археолог кивнул на мою кобуру.

— Ему можно, — отрезал старик.

Я опустил глаза: ладонь лежала на кобуре. Когда её туда положил, сам не заметил.

— И учтите, — старик обвёл всех взглядом, меня тоже. — В доме у меня не дерутся. Кому подраться охота — ступайте в торосы, к сторожам, там и деритесь.

— Хорошо, Антон Сергеевич, — археолог чуть наклонил голову. — Мы поняли. Как скажете.

— Поняли они, — буркнул старик.

Сторожами, выходит, он и звал тех тварей, что ходят в торосах. Значит, я не ошибся: зверю у развилки свистел старик.

К вечеру кладовая, где старику до сих пор хватало двух полок, забилась до потолка. Коек в спальне было ровно десять, на всех, и я впервые подумал, что ставили их не наугад.

Ужинали за одним столом: старик, инквизитор, бывший курьер секты и семеро из осьминогов. Старик разливал всем одним половником, по кругу, никого не пропуская и не выделяя. Один из гостей попробовал и первым делом попросил соли.

Контуры я заметил ещё на ступенях, а разглядел внимательно только за ужином, когда все расселись и перестали мелькать.

Четверо светились фиолетовым, и все по-разному. У парня с краю контур едва тлел, как фитиль задутой свечи. У соседа горел ровнее, у того, что просил соли, ещё ярче, а сильнее всех горел археолог. Сидели они ровно в этом порядке, от тлеющего к яркому, и за водой к ключу бегал тот, что с краю. Он же заварил чай, из своих запасов, и заварки не пожалел.

— Ярцевский, — пояснил он старику. — Свежий сбор.

Трое не светились вовсе: оба водника и щуплый в очках. Я сначала подумал, что, может быть, у них какие-то амулеты, но и это отпало: четверо гостей, спросив у старика разрешения, полезли с дороги в ванну, и трое тёмных в их числе. Щупальца синели у каждого: у кого на запястье, у кого через плечо, а на шее ни шнурка, ни цепочки. Почему дар их не берёт, я не знал.

В конце ужина археолог пересел к Саньке, и из их разговора я слышал не всё, но и того хватило. Он взял Саньку за запястье и повернул к свету, туда, где ещё летом была татуировка с щупальцем.

— Чистый. А я думал, от нас добровольно не уходят.

— Мне удалось.

Археолог бросил на меня короткий взгляд и больше к этому не возвращался. Положил Саньке в кружку два куска сахара, подумал и добавил третий.

— Ты ведь три кладёшь, я помню.

Санька кивнул и стал мешать.

Помнил он хорошо, до куска. Вербовщик есть вербовщик: такие держат в голове мелочи про каждого, кого привели. Оттого и ласков.

Пробиваться в мою голову начали сразу после первой кружки чая, все, кроме водников, по очереди и будто невзначай. В висках тяжелело и отпускало. Я держал, как учил старик: не отталкивал и слабины не давал. После стариковых пяти минут, когда кровь из носа шла почти на каждом уроке, эти попытки сектантов казались лёгким сквозняком по сравнению с бураном. А им давалось трудно: кто полез за платком промокнуть лоб, кто за кружкой.

Археолог попробовал последним и только один раз. Давил он иначе, тепло, сразу на весь объём, да и не давил даже, а скорее настойчиво предлагал согласиться. Я не согласился. Он кивнул мне через стол, как кивают соседу по купе, и больше в тот вечер не пробовал.

Перед сном он попросил парня с краю сходить к хранилищу и глянуть ящики.

— Утром гляну, — тот даже головы не поднял. — Там под сорок.

Просить второй раз археолог не стал, только посмотрел на него. В верхнем слое у парня что-то натянулось и ослабло, как леска, когда рыба сходит с крючка, и я поймал это самым краем щупа, не залезая глубже.

— Схожу, пожалуй, проветрюсь, заодно и ящики гляну, — парень встал и потянулся за курткой.

Вернулся он через четверть часа, белый от мороза, и доложил, что с оружием всё хорошо. Кому тут красть, в мире, где, кроме нас, ни души, он не спросил.

— Спасибо, дружок, — археолог подвинул ему кружку.

Магия газлайтинга в империи запрещена, и наказание за неё одно: смерть. Приводить его в исполнение мне положено по должности. Но под этой крышей действовало правило старика, и я сидел за столом и пил чай сектантов.

Дежурство на кухне перешло к тому, который просил за столом соли. Никодимов заметил, как гость мастерски чистит рыбу. Он не скоблил, а снимал кожу вместе с чешуёй одним движением, а затем целиком вынимал хребет, и всё это не глядя, нож у него ходил сам. Так управляются те, кто простоял у плиты всю жизнь. С того дня готовил гость.

— Рыбу долго не варят, — ответил он, когда Санька спросил, зачем он сдвинул кастрюлю на самый край плиты. — Она не мясо. Перестоит — и всё, обиделась.

Из муки он нажарил лепёшек на чугунной сковороде, привезённой с собой. Хлеба мы не видели с сентября. Никодимов разломил доставшуюся ему лепёшку пополам и долго держал половину в ладони, прежде чем откусить. Обычно он доедал раньше всех и уходил к грибам, а в тот вечер сидел, пока в кастрюле не показалось дно, и ел медленно, первый раз на моей памяти.

Первую неделю после каждой миски я проверял по каналу себя и Саньку, не попало ли в кровь чего лишнего. Лишнего не нашлось. Повар, похоже, знал не хуже меня: кто кормит дом, тому в нём и верят.