Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 47

Даром это не давалось. К исходу второго часа холод полез изнутри, из живота: тело больше не прятало кровь внутрь, и тепло уходило через пальцы наружу. Тот же обман, что с глотком из Санькиной фляги на морозе: в руках теплеет, а тело выстывает быстрее. Только после фляги этого не замечаешь, а тут холод в животе я чуял, и голова оставалась ясной. Часа через три таблетка отпустила окончательно, сосуды схватило, и меня минут пятнадцать колотило, как после проруби. Вечером Санька выспросил всё до минуты и записал в свой блокнот: действует через десять минут, держит три часа, пальцы спасает, нутро не греет.

— Значит, больше трёх часов на морозе не гулять, — сказал он. — Или глотать вторую.

— А со второй что будет?

— Не знаю. Проверим?

— Не на мне.

К середине декабря я чуял Саньку, даже когда он сидел в пещерах, за толщей камня. Межа у него в голове светила мне, как маяк в море, и куда бы я ни заехал, всегда знал, где дом.

В конце декабря, на третью ночь после окончания пурги, появилось северное сияние. По небу пошли зелёные полосы, бледные и медленные, и при них лёд стал виден далеко, вместе со следами. Я поехал на круг и километрах в трёх от склона наткнулся щупом на зверя. Он медленно ходил вдоль торосов.

Останавливаться я не стал. Потянулся к монстру на ходу, просто посмотреть, возьму ли, и взял. Замок трогать не стал, лишь поддел край, как поддевают половицу, и заглянул под него.

Под замком лежало знакомое, три коротких стежка приказа. Гнать от места. Тех, кто во льду, не трогать. На десяти метрах свернуть. А под приказом то место, что зверю подсунули вместо логова.

Логово зверь знает не как место на карте. Он просто знает, что его надо стеречь, что там холоднее, чем вокруг, и холод идёт снизу, что лёд там гудит пусто, а под ним глубоко стоит чёрная вода. И что на высоте его головы из ледяной стены торчит рука в рукавице, по локоть.

Эту руку я видел. В первую ночь, когда мы появились здесь. Она торчала на уровне моего лица.

Звери стерегли не пещеры и не склон, где жил Никодимов. Они охраняли торосы.

Я опустил край замка на место, так же тихо, как поддел, и повернул к дому.

Через неделю, на очередном круге, я свернул к торосам намеренно.

Зверь вышел навстречу у первой стены. Шёл, как горилла, низко опустив башку и опираясь на костяшки передних лап.

Двадцать метров.

Пятнадцать.

Десять.

Он встал.

Замок я снимать не стал: без него зверь уйдёт к горе, как ушёл тот, первый, и старик узнает, куда я ездил. А этого я не хотел. Вошёл в голову, нашёл последний стежок приказа и пришил к нему ещё один, коротенький, тем же нахлёстом: «Этот свой. Не трогать». Зверь постоял немного, выдохнул паром, развернулся и пошёл вдоль стены дальше, по своему маршруту. На меня он больше не обращал никакого внимания.

В середине лабиринта из торосов была чистая площадка, где зиял широкий колодец, метров тридцать в поперечнике, и по его стене винтом уходила вниз лестница. Ступени гладкие, без единой зарубки, будто бы их отлили лишь вчера.

Я посветил вниз. Луч прошёл всю пустоту колодца и далеко внизу, ниже уровня залива, лёг на тёмную громаду с прямым краем: она занимала всё дно. Таких краёв ни лёд, ни вода сами не делают. Что это, я понял только внизу.

Спускаться пришлось ох как долго: лестница шла винтом, и фонарь выхватывал её на десяток ступеней вперёд, дальше она уходила за изгиб стены. А вмёрзшие в лёд мертвецы нашлись и тут, в стенах колодца, кто почти у самого края, а от кого только угадывался контур. Ближе всех к ступеням оказался парень лет двадцати в ватнике, безусый, и правая рука у него вытянута вниз, туда, куда я шёл. Ниже уровня воды лёд потемнел, свет фонаря уходил в него и не возвращался, а за стенкой стояла чёрная вода.

Внизу колодец упирался в камень. Я стянул рукавицу и провёл по нему ладонью. Тёмный, ровный, с прямыми углами, каких природа не делает, и в камне явно угадывалась дверь.

Я бросил на неё щуп, и щуп соскользнул, как ладонь с мыльного стекла. Ни стежка, ни шва, ни узла, за что можно взяться. Такую гладь на двери я видел только в собственной голове. Дверь с моими секретами.

Я снял вторую рукавицу, приложил к камню обе ладони и постоял так, потом натянул рукавицы обратно.

Теперь я знал, что прячут торосы. Паша сюда не добрался. Доберись он, техотдел не уехал бы из «Мирного» так быстро, а сидел бы тут и ковырялся и со зверями, и с этим колодцем.

В пещеру сразу не поехал, надо было подумать и взвесить всё.

Саньку застал спящим, он опять допоздна сидел над записями и в итоге так и уснул, уронив голову на блокноты с тетрадями. Учитель сидел у очага и точил свой нож с костяной ручкой. На меня он глянул мельком.

— В торосах был.

— Был. Там дверь.

— Знаю, — он отложил нож. — Не суйся туда, пока не пройдёшь весь курс до тридцать пятой.

— А те, во льду?

— Тридцать пятая, — повторил Никодимов.

Больше он ничего не сказал, а утром впервые за всё время, что мы были тут, подошёл к полке, достал оттуда одну из тетрадей и раскрыл её на тридцать второй лекции.

Снаружи снова испортилась погода, и мело неделями. Из пещер мы не выходили, рыба на жердях убывала по связке в день, и в короткие затишья Жимин бегал к лунке за мысом. Чужой школой он теперь делал всё: лунку, воду для чая, сушку таблеток. Своей не пользовался вовсе. По вечерам сидел над перерисованными письменами и водил пальцем по строкам, шевеля губами.

Тридцать вторая лекция учила держать ментальный удар, когда давит тот, кто сильнее. Много практиковались, старик давил так, что поначалу ни один урок не обходился без крови из носа. В первый раз я продержался меньше минуты, к концу января держал пять.

— Сильный давит, пока ты не дашь слабину, а как только дашь, так он тебя и сломает, — то и дело повторял Никодимов.

А когда я дотянул до пяти минут, хмыкнул:

— Для сильного это разминка.

Мой источник рос всю осень и весь декабрь, почти каждый день я замечал прибавку, а вот в январе перестал: шестой уровень был практически полон, расти дальше некуда, предстоял переход на седьмой из магистра в советники, но он так и не произошёл. Я ощущал себя застрявшим в болоте внедорожником: вроде и под колёсами уже доски лежат, лебёдка мотает, колёса крутятся, а машина не едет.

Старик на это лишь пожимал плечами.

— Бывает. Возможно, это твой потолок, а может, просто так устроен твой источник, и он набирается сил для перестроения в будущем.

Октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Я уже почти четыре месяца учился у старика. Интересно, как там Маша, чем кончилась у Соколова его операция, и не досталось ли кому из наших, пока я сижу в пещере и зубрю лекции. Я снял с гвоздя Машин шарф и намотал на шею, хотя в спальне было тепло, так и уснул.

В двадцатых числах января пурга стихла, и солнце впервые после почти двухмесячной полярной ночи показалось над заливом, всего лишь краем и только на десять минут, но показалось. Мы постояли на ступенях, посмотрели и пошли обратно греться.

А через пару дней, в самые крещенские морозы, я почуял чужих. Далеко, километрах в двух, семь человек, и двигались они в нашу сторону. Когда я вышел в зал, старик уже стоял у выхода в тулупе, с подзорной трубой в руке.

На ступени вышли втроём. Мороз стоял такой, что звенел воздух и выдох шуршал у губ, замерзая. Солнце как раз вставало над заливом, низкое, а по бокам от него стояли два светлых пятна. Санька смотрел на него, задрав голову.

— Гало! Ледяные иглы в воздухе, собственно, свет на них ломается. Ерохин говорил, солнце с ушами к морозу.

Старик на солнце не смотрел. Он смотрел левее, на лёд за мысом, ровно туда, где я чуял чужих. Потом поднял трубу, долго держал её у глаза и молча протянул мне.

Через залив к нашему склону шла цепочка: пять снегоходов, к каждому прицеплены сани с грузом и людьми. Я навёл трубу на переднего.

Это лицо я знал, хоть сам ни разу его не видел. Видел его Санька, а я только Санькиной памятью: лабиринт «Новоархангельска», фонарь, человек склоняется над ним и говорит про кладку. Археолог, тот самый, что искал храмы по колониям и в итоге завербовал Жимина в секту.