Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 46

— Склянка моя. Ротный мой. Кирш его. И училище его, — парень поглядел на свою ладонь, без шрама. — Спасибо, Игорь. Теперь хоть знаю, где кончаюсь я и начинается он. Удобно.

Старик ничего не сказал. Встал и пошёл в дальнюю часть пещеры, к своему грибному огороду.

Как-то утром я завёл часы и посмотрел в окошко: четырнадцатое ноября. Пришли мы в самом конце сентября, октябрь проскочил между лункой и лекциями, а двадцатое сентября я, выходит, провёл где-то в дороге или ещё был в Новогородске? А ведь мне уже тридцать один. Четвёртый десяток пошёл. Когда в последний раз отмечал и не вспомню. Ай… Не важно.

Через три дня солнце не встало. Накануне оно показалось над заливом самым краем, около полудня, постояло над торосами и скрылось. Санька записал время, и столбик восходов до января больше не пополнялся.

В ясную погоду снег освещали звёзды и луна, и лунку было видно шагов с тридцати. А когда мело и неба не было видно вовсе, темнота стояла такая, как в погребе: вытянешь руку — и не видишь даже рукавицы. Спасал только фонарь. И яблоки.

Ярцевские яблоки в темноте светились. Слабо, но если разрезать, мякоть давала зеленоватый свет, и лицо того, кто ел, проступало из темноты пятном. Старик, когда мы ещё в первый день принесли со снегохода наши припасы и высыпали из мешка первое ведро, взял одно, понюхал и долго держал в ладони, улыбаясь.

— Вот это вы хорошо придумали, — сказал он. — Я их лет десять не видел. Уже и забыл, какой у них вкус.

Ели по одному в день на троих.

Позже выяснилось, что яблоки годятся не только в еду. Санькина рыба шла на них, как мотылёк на лампу: бросишь дольку в лунку, та светится подо льдом, а сладкий яблочный дух расходится по воде, и рыба идёт и на свет, и на запах.

Снегоходы стояли внизу, их замело по руль. Но как только межа легла, Жимин за один вечер поставил над ними два ледяных сарая: снег перевёл в воду, воду в лёд, стенами, как кладку. И сложилось впечатление, что работал не водяной маг, а маг земли с камнем. По-нашему сооружал бы такое больше недели, а по-чужому управился до ужина.

Когда в пещерах не осталось ничего, что Санька не измерил бы и не записал, он взялся за воздух. Снаружи у ключей серой несло так, что слезились глаза, а внутри ею не пахло вовсе, и Санька хотел знать почему. Он ходил вдоль стен с горящей щепкой стланика, смотрел, куда клонит пламя, и лез за тягой в каждую щель, в какую мог. Почему не пахнет, он так и не понял, зато из одной узкой шахты вернулся через три часа с углём на пальцах. Сесть не мог, ходил вокруг очага.

— Там комната. Стены исписаны. И не одним языком, Игорь, разными! Что-то буквами, другое крючками, третье палочками в столбик. Кто писал? Зачем? Они друг друга-то понимали?

Я сходил посмотреть. Комнатка в конце хода, низкая, с каменными нарами, и стены исписаны в рост, где ножом, где гвоздём, криво, разными руками. Ни одного знакомого слова.

— Кто тут жил, Антон Сергеевич? — спросил Санька вечером.

— Пришлые. С других миров, каждый на своём и писал.

— Перерисуй всё до последней закорючки. У меня есть один специалист, который сможет это расшифровать, — предложил я Саньке, чтобы занять его.

И не прогадал: Жимин этим увлёкся и занимался больше двух недель, каждый вечер перерисовывая письмена себе в блокнот.

В декабре старик начал мне читать тридцать первую лекцию. Она учила работать без касания, издалека. Живое я и так чуял метров за триста, только почуять мало, надо дотянуться и держать, а это дорого. Сто метров интенсивной работы щупом съедают двадцатую часть источника в минуту, триста — пятую, а пурга удваивает расход. Бросишь широко в метель — и через пару минут сам ляжешь рядом с тем, кого ищешь. Поэтому искать надо узко, а главное, понимать, кого ищешь.

Нужное вещество Санька всё-таки выделил. Кровь двух десятков мелких рыбин выпарил, остаток воды вывел из вытяжки новой школой, и на стекле осталась белая крупка. Её Жимин спрессовал ложкой в три таблетки с ноготь и спрятал в нагрудный карман.

— Мало, — сказал Саша. — На одну пробу. Нужно ещё такой рыбы достать, и желательно покрупнее.

Крупная водилась за мысом, как и говорил старик. С темнотой обычная рыба клевать перестала, а эта брала, но лунку там приходилось бить в два локтя толщиной. Вот только Саньке с его новой школой бить лёд уже не требовалось: подошёл, повёл рукой, и вот тебе лунка. Бросал в неё дольку яблока, ждал, пока рыба подойдёт на свет, и выдавливал её водой наверх.

Санька приносил нужную ему рыбу три дня подряд.

А на четвёртый пропал.

Хватился я его вечером: к ужину не пришёл, а на крюке у двери не оказалось и куртки.

— За крупной пошёл, за мыс, — сказал старик от очага. — Ищи. По тридцать первой.

Мело так, что фонарь светил на два шага. В кладовой я взял катушку шнура, привязал к концу стариковой верёвки, что шла от нижней ступени к ближней лунке, и пошёл к мысу, разматывая. Без шнура в такую метель через сотню шагов уже не скажешь, где берег. Машин шарф намотал до глаз.

Лунку за мысом я нашёл по яблочному огрызку, светившемуся в темноте. Но Саньки нигде не было.

Широко бросать не стал. Межу в голове Жимина я клал сам, своими стежками.

Свой шов узнаёшь из тысячи.

Я свёл щуп в нитку и повёл по кругу.

Сто метров. Пусто.

Двести. Источник уходил толчками, в такт сердцу.

Есть. На самом краю, тонко: ровный рядок моих стежков. Не к берегу, а в другую сторону, ближе к торосам.

Я пошёл, разматывая шнур.

Сто пятьдесят.

Слева, метрах в пятидесяти, щуп соскользнул с гладкого. Зверь. Прошёл поперёк ветра и не свернул: гнать ему велено от другого места.

Сто.

Пятьдесят.

Двадцать.

Шнура хватило впритык. Санька сидел за торосом, спиной к ветру, с мешком живой рыбы и, заметив фонарь, обрадовался.

— А я думал, берег там, — он показал рукавицей в торосы, в самую темень. — Вроде шёл правильно.

— Ты шёл от берега.

— Ну, перепутал, с кем не бывает. Зато смотри, какая, — и кивнул на мешок. Там лежала рыбина размером с крупную щуку, килограмм на пятнадцать.

Я взял Сашу за запястье и открыл канал. На таком морозе кровь из пальцев уходит внутрь, к сердцу, а у Саньки она шла до самых ногтей, ровно, как дома у печки.

— Одну я проглотил, проверить, — сказал Жимин. — Дай вторую, в нагрудном. Рукавицы колом, пуговицу расстегнуть не могу.

Я расстегнул и дал. В кармане осталась одна, последняя. Если опять придётся лезть туда, где нет тепла, такая пригодилась бы и мне.

Обратно шли по шнуру. Санька держался за мой ремень и всю дорогу прикидывал вслух, сколько вещества выйдет из самой крупной, а та вместе с остальными всё ещё шевелилась в мешке.

Из крупной рыбины Жимин наделал два десятка таблеток и половину отсыпал мне в жестяную коробку для леденцов. Я сунул жестянку в нагрудный карман: пригодится.

Из головы не шёл тот зверь, что прошёл мимо в пурге и не свернул. Он что-то стерёг, но что? Я спросил Никодимова.

— Рано тебе ещё, — сказал старик. — Сначала дальность доучи.

Так как с темнотой обычная рыба клевать перестала, у меня освободилось утро, и я всерьёз взялся за дальность.

— Тут всё зависит от практики: чем тренировок больше, тем лучше, — рассуждал учитель. — Хороший маг нужного человека и за десять километров найдёт, а то и дальше. Вот только в движении труднее: едешь, и щуп тоже смещается.

Поэтому я взял снегоход. Каждое утро ездил вокруг склона, каждый раз шире, и на ходу держал щуп на Саньке. Сначала терял его за первым поворотом, а к вечеру после таких кругов источник падал до донышка.

Когда радиус кругов перевалил за три километра, источника перестало хватать на обратную дорогу. Тратился он на две вещи сразу: на щуп и на тепло. На таком морозе кровь уходит к сердцу, и маг жизни гонит её обратно сам, иначе через час руки не удержат руль. Тут я и вспомнил про жестянку.

Таблетка горчила и отдавала рыбой. Минут через десять пальцы в рукавицах потеплели, а потом я заметил, что перестал греть их сам: сосуды держались открытыми, кровь шла до самых кончиков, и весь источник оставался на щуп. В тот день я ушёл за пять километров и вернулся с запасом.