Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 45

— Открыть его можете?

— Описывал, — повторил старик. — А открыть не могу. Такие замки затем и описывают: чтобы знать, какие лучше не трогать.

— Что в этой тридцать второй?

— Как держать нажим сильнейшего. Сначала щит, потом то, что под щитом, а последняя страница — вот это. Её не шьют. Её ставят целиком, по месту, потому ни стежка тебе, ни шва. И держится она не на дыхании носителя.

— А на чём?

— В тридцать второй и написано.

— А вы меня научите?

Старик внимательно посмотрел на меня.

— Перед ней ещё две.

Вчера этот человек давал нам неделю на просушку и дорогу назад. «Ещё две» звучало иначе.

Спрашивать дальше смысла не имело: экзаменатор на экзамене не подсказывает.

Я сам тронул дверь изнутри, нарочно, впервые за долгое время. Гладкая, ровная, без единой зацепки, и тёплая, как печная стенка, когда печь топят из соседней комнаты.

Вот оно как. Софья Михайловна поставила мне эту дверь, когда я и фамилии Никодимова не слышал. Выходит, замок она взяла у него, как я взял двадцать девятую, только я через чужие тетради, а она, похоже, из первых рук. Вчера нож в рыбе, сегодня тридцать вторая. Одно к одному. Вслух я этого говорить не стал.

И ещё одно отметил для себя. Если дверь не открыл тот, кто её описывал, Соколову за неё хода точно нет. Это стоило запомнить.

За дверью у меня одна комната, и что в ней лежит, я знаю. Ради неё дверь и ставили: чтобы я не сболтнул.

Старик снова начал разглядывать ладонь. Потом поднял глаза.

— Стук слышал? — спросил он.

— Слышал.

— Опиши.

— Разный. То рядом, то глубже.

— Вот, — сказал он, как вчера про чернила. — Я этот замок на одну комнату описывал. На один секрет. А у тебя за ним целый коридор секретов.

Глава 19

Всерьёз за мою учёбу старик взялся уже на следующее утро. Санька к тому времени отлежался и к обеду совал свой любопытный нос вместе с градусником везде, где только можно. Мерил воду в ключах, желобах, ванной и в чаше, воздух в спальне и на ступенях снаружи и все наблюдения записывал в тетрадь. Так его в детстве приучил дед: не записал, что увидел, — считай, зря день прожил.

День проходил по распорядку. Утром я заводил часы и смотрел в окошке календаря, какое сегодня число. Потом завтрак, дежурили у плиты по очереди. Затем рыба.

— Она сама себя не поймает, — сказал старик в первое утро и сунул мне пешню. — Я раньше на одного ловил. А теперь три рта, и до ночи надо запастись.

До полярной ночи оставалось полтора месяца, и светлого времени с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Ловили втроём, пока светло. Лунки рубили под склоном, где тёплый сток из пещер уходил под лёд и рыба стояла кучно. Улов кидали на лёд, и через пару минут рыба деревенела.

Однажды Санька вытащил серую, с ладонь, с широкой башкой. Кинул к остальным, а через десять минут она всё ещё трепыхалась, не собираясь окоченевать.

— Антон Сергеевич, а эта почему не мёрзнет?

Старик назвался так Саньке на второй день, и с тех пор Жимин иначе к нему не обращался.

— Эту выкинь, отвратная, есть невозможно. Вот там, за мысом, — старик махнул рукой в сторону, — у камней, в прошлом году она мне снасти поломала. Крупная попалась, так я теперь там не ловлю. Ну её, — он плюнул.

Выкидывать Жимин не стал. С того дня он ни о чём другом не думал, кроме того, как поймать ещё несколько таких особей. Эту парень тем же вечером разобрал по косточке, кровь выпарил и смешал со своими реактивами из склянок.

— Игорь, в этой рыбе что-то есть, — он ходил взад-вперёд по большому залу весь вечер. — Вещество какое-то. Оно ей замёрзнуть не даёт. Если его выделить и собрать погуще… Это же готовый ингредиент для эликсира от обморожений. Чтобы в северных фортах пальцы не теряли. Прадед половину пестовских эликсиров на колониальных травах делал, а я новый на рыбьей основе выведу.

Но пока Саше не удавалось поймать новую, он продолжал лезть во всё остальное, словно ребёнок лет пяти. К грибам старик нас по-прежнему не допускал, так что Санька срезал их скальпелем, брал пинцетом, жевал сырыми и записывал, что язык немеет, как после неспелой хурмы.

— Грибы руками не трогать, — напомнил старик, заметив недостающий гриб на полке.

— Я не трогал руками. Я пинцетом.

Учитель пригрозил ему кулаком, но Саньке это было как слону дробина.

Учёбой со стариком мы занимались каждый день после обеда, у очага. Он читал мне лекции, не открывая тетради. Тридцатая лекция учила простой с виду вещи: как в чужой голове отличить хозяина от гостя, то есть что человек прожил сам, а что в него подсадили. Её старик вырезал из курса первой.

— По ней выбирают, — сказал он. — Одни — кого изгнать, другие — в кого вселиться.

Хозяина узнают по телу. Человек помнит мир со своего роста и своими руками, а гость помнит чужими. Практиковались на Саньке. Тот согласился сразу, стоило Антону Сергеевичу разрешить ему срезать ещё несколько грибов для экспериментов.

Я положил ладони Саньке на виски, спустился туда, где в поезде разбирал его память, и сразу навстречу мне всплыло воспоминание про грифона.

Площадка, вытоптанная до камня, ветер, и сверху падает тень. Зверь садится в трёх шагах, крылья бьют песком в лицо, клюв с ведро, пахнет мокрым пером. Рука тянется вперёд с куском парного мяса, и грифон берёт его осторожно краем клюва. «Кирш, молодец». Рука большая, с белым шрамом через ладонь, и смотрит человек на грифона сверху, на голову выше Саньки.

У Саньки на ладони шрама нет. И роста такого нет.

Только мне и мерить не понадобилось. Я отошёл, как отходят от карты, чтобы увидеть всё целиком, и чужое отсвечивало тускло-красным, как угли под золой: грифон, полигон, чужое училище, всё одним цветом. Санькины настоящие воспоминания не подсвечивались. Неужели так развился мой дар видеть контуры иномирцев, что теперь различаю и это?

Я показал старику где что. Он положил ладонь Саньке на макушку, рядом с моими, и проверил. Проверял дольше, чем я смотрел.

— Ты не читаешь, — сказал старик. — Ты видишь.

И замолчал. Подбросил в очаг стланика, посмотрел, как схватилось, подбросил ещё. Санька успел перевернуть две страницы.

Через неделю старик решил, что я готов, и мы уговорили Саньку на шов.

В поезде память Жимина я разрезал: отделил своё от чужого, как ножом. Всё легло по местам, только Санька этой границы не чувствовал. Что Кирш не его, парень знал с моих слов, а внутри ему казалось, что своё и чужое звучит одинаково, «у нас». Теперь требовалось не резать, а провести межу, как забор между двумя огородами: всё растёт, где росло, но хозяин сам видит, где кончается его земля и начинается соседская.

— Я согласен, только одно условие, — сказал Санька, усаживаясь у очага. — Детство не трогай. Там у меня рецепты, с семи лет записанные, да воспоминания про деда.

— Рецепты у него, — хмыкнул старик. — Там у тебя голова.

— Так рецепты в голове и лежат. Где же им ещё быть?

Межу шьют из хозяйского, из того, что человек точно считает за своё. Я брал Санькино — бабушкину склянку от ожогов, ротного, что считал шаги вслух — и вёл вдоль старого разреза, стежок к стежку.

— Раз, — сказал старик минут через двадцать. — Опять режешь.

Я по привычке надавил, и край начал расходиться. Отпустил и повёл заново, мягче.

Потом я дошёл до первой ночи, когда чужой только вселился. Он спрашивал на своём языке, кто здесь, а Санька упирался и гнал его: «Это моя голова. Уходи». Одна минута на двоих, и я стал делить её пополам.

— Два. Не дели. Эту минуту они прожили оба. Оставь её на меже.

Я оставил, и Санька под моими ладонями длинно выдохнул, как выдыхают, поставив на пол тяжёлое.

Третья ошибка вышла в самом конце: личное кончилось, и я, не глядя, взял нитку с чужой стороны.

— Три. Чужому он не поверит. Распускай.

Распустил пять стежков и сшил заново. Ушло часа три и половина источника. Санька открыл глаза, долго смотрел в огонь, потом стал перебирать вслух: