Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 42

Зверь не стерёг. Зверь проверял.

Погнали снегоходы дальше, выбираясь из этих торосов ещё минут тридцать, и у нас получилось. Выехали на ровный лёд, поставили машины клином и сели между ними, спиной к ветру. Чай в термосе, налитый утром в ангаре, остыл до едва тёплого, и Санька пил из крышки маленькими глотками, держа её обеими руками. Я подтянул шарф к подбородку и каждые десять минут бросал щуп в темноту. Три гладких места были так далеко, что я больше не чувствовал их.

Солнце вылезло поздно, около десяти, низкое и жёлтое, и пошло вдоль края льда, почти не поднимаясь. Тени от снегоходов легли метров на сорок. Санька спал сидя, привалившись к гусенице, будить не стал, пока сам не огляделся.

Всю ночь ветер тянул в одну сторону, ровно, без порывов. Я встал, размял ноги и повернулся к нему лицом. За ровным льдом залива стояла гора, белая, с языками старых лавин по склону, и снежная взвесь стекала с неё. Зверь этой ночью поворачивался к ветру. Значит, к горе.

Склон я узнал почти сразу. Я видел его чужими глазами, сквозь снег на очках, с руля Пашиного снегохода: отсюда три года назад друг уходил от лавины поперёк, на полном газу. Обведённый крест с его подписью вывел нас ровно туда, где работала экспедиция. Пришли они, похоже, через зачёркнутый, а уходили отсюда. Почему не тем же путём, я отметил и отложил. До подножия по ровному льду оставалось километра три.

Я прошёлся по округе: звериные следы нашлись метрах в тридцати левее. Они начинались от торосов и шли через залив к горе, прямо, ни разу не вильнув, глубокие, с проломами в насте там, где ложились костяшки здоровенных передних лап. Зверь прошёл здесь задолго до нас, и щупом я его ночью уже не застал.

На склоне в нескольких местах поднимался пар. Тонкие белые нитки тянулись вверх и тут же ложились по ветру, вниз, к заливу. На мерзлоте пар бывает только над тёплой водой. Я прошёлся щупом по заливу на всю длину, куда доставал: пусто, ни глади, ни живого.

Я растолкал Саньку. Он сел, потёр лицо рукавицей и долго смотрел на гору, ничего не спрашивая. Источник у него за ночь поднялся почти до двух третей. До следов мы дошли пешком. Санька пошёл по ним дальше ещё метров на двадцать и вдруг встал.

— Игорь, тут лунка.

Круглая, с тарелку, края изрублены не ледорубом, а пешнёй. Сверху её затянуло новым льдом, мутным, без единой снежинки. Санька присел, стукнул по нему рукоятью ножа, и лёд треснул.

— В ладонь толщиной, — сказал он. — При таком морозе это полсуток, не больше.

Лунку рубили вчера.

Человечьих следов вокруг не нашлось: лёгкий след ветер заметает за ночь, это звериные он не осилил. Паша говорил, что колоний и зимовий тут нет. А рыбу ловят. Напротив «Мирного» в отцовской таблице стояло карандашом одно слово: «жилой».

Мы завели снегоходы и поехали к склону, по звериным следам.

У подножия снегоходы пришлось оставить. Лавины годами сносили сюда снег пополам со льдом, и вынос лежал глыбами с сарай, гусенице между ними не пройти. Дальше пошли пешком, по следам, а над следами, метрах в двухстах вверх по склону, стоял пар.

Шагов через сто на меня надавило.

Сверху, прямо на верхний слой, мягко, как ладонь на затылок: безопасно, тепло, отдохни здесь. Эта мысль пыталась укорениться, но у неё не получалось, она съезжала. Я остановился, чтобы разглядеть, как она сделана. Ни канала, ни человека за ней я не нашёл. Её поставили на место, как ставят вешку: кусок склона прошит, и всякий, кто в него входит, получает на верхний слой одно и то же.

Санька не замечал ничего. Вернее, замечал и думал, что это его мысли. Я заглянул к парню в верхний слой: пар, тёплые источники, полигон, после зачёта все туда, там мелко. Чужой пласт на наживку отозвался.

Парень свернул со следов зверя прямо на пар, на ходу расстёгивая ворот.

— Сань, стой!

Поздно.

Наст под ним просел. Хруст. Санька ушёл вниз по грудь, и из пролома рвануло паром.

Я лёг на снег. Дотянулся. Взял за ворот. Рывок. Не идёт. Второй рывок, и он пошёл.

Санька выполз на животе. Вода в промоине стояла ему по пояс, тёплая только по сравнению с морозом, градусов двадцать, в такой не отсидишься. Ловушка не убивала, убивал мороз. Куртка на Саньке схватилась коркой всего за минуту, рукава встали колом, пальцы перестали гнуться. Он попробовал согнать воду с одежды своей школой и успел только с рукава: остальное уже стало льдом, а лёд его школе не даётся.

— Т-тёплая, — сказал Саша, стуча зубами. — Зря вылезал.

— Зря залезал.

Он посмотрел вниз, в промоину, где ещё ходила пузырями вода.

— Тут же всегда мелко было, — сказал парень сам себе.

Здесь он не был ни разу.

Пока Жимин поднимался, я прошёлся щупом по ловушке, всё ещё норовившей закрепиться в моей голове. Сверху мост ничем не отличался от наста вокруг, только снизу его годами подъедал пар, а держался он на прошивке. Два стежка: мост держать, пока не наступят, и наживку класть на всякого, кто войдёт. Тот же порядок и тот же ровный нахлёст без узлов, что ночью на звере. Рука одна.

Нас не ловили. Нас вели.

Другого тепла, кроме пара на склоне, вокруг не нашлось бы и за день пути, и это тоже входило в задачу. Я взял Саньку за ворот и потащил вверх.

— Давай тут посидим, — Санька упёрся пятками в наст. — Тут тепло.

Выше по склону я заметил нахоженную тропу. Её здесь не должно быть, но она была: ступени, вырубленные в насте, и натоптано так, что снег слежался в камень. Здесь ходили каждый день и не по одному разу. Пар поднимался из-за гребня, где склон уходил вбок, и тянуло оттуда сыростью и тухлым яйцом — сера.

Жимин шёл, и одежда на нём хрустела и стучала на каждом шаге. Я тащил его за ворот, а свободную ладонь держал у Саши на шее и не пускал холодную кровь от рук к сердцу, только мороз всё равно брал своё: на мокрое не напасёшься.

Нам навстречу из пара вышел старик. Он спускался по ступеням легко, не глядя под ноги. Я прикинул: один, без оружия, шагов тридцать. На плече у него висела связка промёрзшей рыбы. Рыбу он скинул на снег, следом стянул с себя тулуп и набросил Саньке на плечи.

— Под мышки его бери, — сказал дед мне. — За ворот котят носят. А у него ворот ледяной, шею обдерёшь.

Я перехватил Жимина под мышки.

На меня старик глянул коротко, как глядят на дверной косяк, мимо которого ходят каждый день. Щупа я не почувствовал. Ни касания, ни сквозняка. Либо он меня не трогал, либо трогал так, что я ничего не заметил, и второе мне нравилось меньше. Сам он для щупа тоже не виден. Щуп не соскальзывал, как со зверя, а проходил насквозь: пустой коридор без мебели, а не человек в трёх шагах.

Неужели тот, кто накладывал стежки на зверя и на мост, сам вышел навстречу?

Санькой старик занялся всерьёз. Взял его за подбородок, повернул лицом к солнцу и смотрел долго, как портной разглядывает на свет чужой шов. Санька стучал зубами, но не вырывался.

Потом старик отпустил его подбородок и вытер пальцы о штанину.

— В мальчике раньше двое жили. Кто ж это его так перешил? Всё ведь перепутано.

Глава 18

— Я резал.

— Оно и видно, — буркнул под нос старик.

Вот и познакомились. Значит, всё-таки Никодимов.

Он поднял со снега связку рыбы, закинул её на плечо и пошёл вверх по ступеням.

— Шов твой потом. А сейчас неси давай, пока парень не околел, — бросил он, не оборачиваясь.

Без тулупа, в стёганой безрукавке поверх рубахи, он поднимался так же легко, как спускался. На морозе так ходят, только когда до тепла рукой подать.

За гребнем пар сочился из трещин прямо в скале. Дверь я заметил, только когда старик потянул её на себя: доски, обитые снаружи шкурой под цвет камня. За ней в пяти шагах вторая, а между ними висел войлок в три слоя. Пока открыта одна, закрыта другая, и тепло не уходит.

Жара внутри стояла мягкая, не банная. Шла она от стен: вдоль них по камню тянулся закрытый канал в две ладони шириной, и, судя по журчанию, там текла горячая вода, обходя по периметру всю пещеру. Стенки ровные, гладкие, уклон выдержан по всей длине. Долотом так не выбьешь, тут работал маг земли. В углу темнело небольшое углубление, его наполнял ключ, бивший прямо из стены, а из него чистая вода стекала по жёлобу в каменную чашу и переливалась ниже, в ванную с паром: питьевую от горячей развёл водник, иначе пили бы с серой. Серой тянуло снаружи, а здесь дышалось легко, потому что из узких ходов в своде шла ровная тяга, без всякой трубы, и тут уже поработал воздушник.