Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 41

— Как разрез у геологов, — сказал он негромко. — Если по слоям, то нижние должны быть старше…

И замолчал.

Он ошибался. Порядка тут не было вовсе. Лёд стоит на воде, кто проваливается, того вода берёт в лёд, а торошение год за годом выдавливает плиты наверх и перекладывает их вместе со всем, что вмёрзло.

Я тронул Санькин источник. Днём, у ключа в шестом, своей школой, он отдал половину, и корка под носом чернела до сих пор. А пару минут назад, во время перехода из седьмого кольца в восьмое, да ещё переводя лёд в воду, он потратил меньше четверти. Чужая школа взяла с Жимина дешевле своей. Я отметил это и отложил.

Ночевать у этой стены я не собирался. Ехать тоже не выходило: темно, торосы в рост и выше, проходы между ними фара пробивала метров на тридцать, а что за поворотом, не скажешь. А ещё этот ветер, который свистел и визжал, протискиваясь между торосами.

Щуп я бросил в темноту широким кругом: ничего живого. Почти. В нескольких местах щуп соскальзывал, как ладонь с мыльного стекла. После ласок разница чувствовалась сразу: у тех в голове каша, за неё щуп цепляется сам, а тут цепляться не за что. И не пустота: пустоту щуп проходит насквозь. Гладь, ровная, без единой зацепки. Таких мест я нащупал четыре. Ближнее держалось метрах в трёхстах, за грядой, остальные ходили по краю, куда щуп ещё доставал на самом пределе, и все они двигались.

Ближнее шло к нам. Быстро.

— Сань, двигаем туда, — я показал рукой в противоположную сторону от приближающегося незнакомца.

Он кивнул и направил снегоход к ближайшему проходу между торосами. Я переломил дробовик, проверил патроны, хотя и так знал, что там картечь, положил его поперёк руля и двинулся следом.

Мы петляли между вставшими на ребро плитами, уходя прочь от того места, где вышли из портала. И чем дальше мы забирались, тем меньше становилось трупов в торосах, пока они совсем не исчезли.

Щуп с приближающегося к нам гостя я так и не снял, хотя несколько раз он терялся, и приходилось кидать вновь. Поэтому, когда мы в очередной раз забрались в тупик и повернули назад, к развилке, я уже знал, что там его и выхватят наши фары.

Монстр появился в проломе между двумя торосами, у самой развилки. Он шёл на костяшках передних лап, низко опустив башку, и наледь на холке вспыхивала гранями, когда в неё попадал луч. Туша тонны на полторы, а шла без натуги.

Тридцать метров.

Двадцать.

Летит.

Щуп я держал на нём, на гладком поле, и не снимал. Глаза не закрыл. Паша закрыл, а я хотел видеть.

Пятнадцать. Пар из пасти. Пульс у меня забил в висок. Под щупом ни голода, ни злобы, ни мысли. Гладь.

Десять.

Правая передняя легла не прямо, а в сторону. Голова повернулась к ветру.

Под щупом при этом не шевельнулось ничего. Зверь свернул, а в голове у него никто ничего не решал.

Он ушёл за торос, и хруст стих.

Я посмотрел на свои руки. Рукавицы на руле ходили мелкой дрожью, и мотор тут ни при чём.

— Он нас… понюхал? — севшим голосом спросил Санька.

— Посмотрел.

Остальные три гладких места всё так же ходили на пределе щупа, хотя, по моим ощущениям, мы отдалились от них ещё метров на сто.

Я прикинул, что у нас есть. Картечь по такой наледи, гранёной, слоями, всё равно что муха, попавшая в шлем на большой скорости. Разрывные, может, и возьмут, а может, и нет, и проверять это в упор мне не хотелось. Может, тогда со свитком уйти назад? Но там ласки. Хотя это вариант.

Паша уцелел, потому что зверь сам ушёл от него. Значит, будем стоять и ждать, уйдёт ли и от нас.

Хруст вернулся. Справа, со стороны развилки.

Двадцать.

Десять.

Не свернул.

Встал между нами и развилкой и пошёл боком, вдоль, вплотную. Я вскинул дробовик, но не стрелял, наблюдал. Монстр толкнул Санькин снегоход, и его крутануло метра на три, глубже в тупик. Зверь шагнул следом. Ещё толчок. Санька вцепился в руль.

Я выстрелил твари под передние лапы, в лёд. Крошка брызнула веером, картечь щёлкнула рикошетом по наледи на боку. Зверь даже не обернулся. Я бросил ему в голову мысль, как бросал ласкам: еда, тёплая, левее. Щуп соскользнул с этой глади.

Монстр не нападал. Он гнал, как овчарка гонит чужую овцу от стада: прочь от развилки, глубже в тупик. Приказ у него тупой: гнать от места, а куда, неважно. Только выход отсюда один, через развилку, и загораживали его полторы тонны. Санька газанул, и на развороте его качнуло так, что снегоход чуть не перевернулся.

Я заглушил мотор, дробовик оставил поперёк руля, слез и пошёл к развилке, к пролому между льдинами, из которого появился этот монстр.

— Игорь!

Подошвы ботинок с Пашиного склада на льду не скользили. Ветер дул мне в лицо, а я шёл вперёд. Под ногами захрустело.

Монстр обернулся и тут же помчался к пролому, перегораживая мне путь.

Десять метров.

Восемь.

Шесть.

Зверь принюхивался ко мне. Глаз под наледью на голове я не разглядел, только пар из пасти, ровными толчками: вдох, выдох.

Замок держится на дыхании носителя.

Я открыл канал.

Голову ему заперли, но дыхание замок держит не в голове. Я прошёл каналом ниже, туда, где у твари безусловные рефлексы, а именно дыхание: лёгкие, диафрагма, толчок за толчком. Дождался, пока кончится вдох, взялся за выдох и не отпустил.

Источник у меня почти полный: на ласок в седьмом ушла самая малость.

Первые три секунды туша просто стояла, а у меня ушла двадцатая часть.

На шестой бока у зверя начали раздуваться, наледь на рёбрах затрещала. Десятая часть.

На девятой секунде встала грудь у меня самого. Чужой выдох держишь своим, и свой тоже не отпустить. Пятая часть источника. Ну и расход!

На двенадцатой ушла четверть, а дальше канал между нами увеличился в разы, вытягивая ману из меня. В глазах потемнело от краёв к середине, свет фар стал величиной с копейку.

На четырнадцатой зверь переступил передними лапами и мотнул башкой.

На пятнадцатой гладь треснула. Треть источника.

Замок, закрывавший монстра, сошёл целиком, как корка со старой раны, и под ним открылось живое.

Сам зверь: усталость, ломота в суставах и тяга туда, на ветер, к кому-то. И приказ, три стежка, короткие:

Гнать от места.

Тех, кто во льду, не трогать.

На десяти метрах отвернуться.

А школа-то знакомая. Три страницы стежков в двадцать девятой главе я разбирал в поезде трижды: тот же порядок, сначала главное, потом запрет, последней поправка, и тот же ровный нахлёст стежка на стежок, без единого узла. А где место, не читалось. Команда «гнать» стояла, а от чего гнать, не сказано, одно знание, что есть охраняемое место, и пришито это знание к звериному: место ему подсунули вместо собственного логова.

Я отпустил выдох. Зверь выдохнул, пар окутал его голову, и следом он втянул воздух со свистом, всей грудью.

Мгновение он стоял без замка и без приказа. Полторы тонны без единого запрета. Шесть метров. Дышать я ещё не мог.

Голова монстра повернулась к ветру, как у собаки на свист. Свиста я не слышал. Зверь развернулся и ушёл на ветер, не оглянувшись. Позвали его или он ушёл сам, я так и не понял.

Колени ударились об лёд.

Санька держал меня двумя руками за плечи, не давая завалиться набок. Когда он подбежал и сколько я так простоял, я не знал. Я дышал ртом, по половине вдоха, и грудь отпускало медленно, как ослабляют сантиметр за сантиметром затянутый ремень.

Жимин сунул мне в руку плоскую флягу. Я глотнул, потом ещё и ещё, и вкуса не почувствовал вовсе. Потом от живота поднялось тепло, я закашлялся, глотнул ещё немного, и только теперь горло обожгло по-настоящему, а в нос ударило дубовой бочкой.

— Для разогрева, — сказал Санька и забрал флягу. — Ты не дышал. Секунд пятнадцать.

— Он тоже.

— Это, конечно, утешает.

Тех, кто во льду, не трогать: вот почему на трупах нет следов зубов. Кто не знает двадцать девятой главы, того отпустят, как Пашу. Кто знает и снимет замок, тот себя и обнаружит.