Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 43

В тёмном ответвлении пещеры, где капало со свода, на стенах угадывались каменные полки с трухой, где ровными рядами росли грибы. На жердях вялилась рыба, у стены стояли мешки, из крайнего торчал серый мох. И всё это старше хозяина: ступени стёрты в ложбины, ручки дверей отполированы до блеска, а цепь над очагом была собрана из звеньев трёх разных ковок: видать, рвалась, и каждый раз её надставляли тем железом, какое находилось под рукой. За одной из дверей виднелась спальня коек на десять, расстелена из них только одна.

— Раздевай его, — старик показал рукой в сторону ванной. — Одежду на жёлоб, сама отойдёт.

Спорить я не стал: так выходило быстрее. Куртка у Саньки не гнулась, и снимать её пришлось как скорлупу. Лёд на тёплом камне почти сразу закапал.

— В воду его. По шею.

— Не сварится?

— Тут теплее, чем в твоей промоине, и холоднее, чем в чайнике, — скривился старик.

Санька сел в ванную и стиснул зубы. Я положил ладонь ему под ухо и открыл канал. Сердце билось редко и вяло, с перебоями, кровь ушла от рук и ног внутрь, а нутро уже начало остывать. Своё тепло в чужое тело не перельёшь: греет вода, а моё дело следить, чтобы грела в правильном порядке. Руки и ноги у Саши ледяные, и если сосуды в них раскроются раньше времени, холодная кровь пойдёт прямо к сердцу, а оно на таком морозе и без того сбивается. Поэтому сосуды в руках и ногах я держал сжатыми, а сердце выравнивал, удар к удару, пока вода прогревала грудь и живот. Дрожь не трогал: это его собственная печка, пусть топит. Минут через десять кровь у шеи потеплела, и только тогда я начал понемногу отпускать сосуды в кистях, сперва в левой, потом в правой. Санька зашипел сквозь зубы: руки отходят больно, это я знал по себе.

— Вынимай. И тащи его в спальню на крайнюю койку, я сейчас там застелю.

Я вынул, растёр и уложил парня, старик бросил сверху на одеяло ещё две шкуры. Жар пока не поднялся, может, и пронесёт. Канал я оставил открытым, тонкой ниткой. Ушла на это самая малость, источник так и стоял на двух третях после ночи у торосов.

Санька пригрелся и открыл глаза. Смотрел он не на нас, а на стену, где под плитами журчала вода.

— Водяное отопление от горячего ключа, — выдохнул он. — А какой уклон тут? Камень ведь тоже тепло тянет…

— Не я строил, — сказал старик. — Жили тут до меня.

Санька хотел спросить что-то ещё, но старик махнул в сторону парня рукой, и тот уснул на полуслове, с открытым ртом. По данным из канала, в Саньку не прошло ни толчка, ни нажима, а он уже спал.

— Какой любопытный, — хмыкнул старик и пошёл в большой зал.

Я стянул куртку: в такой жаре не нужна. Снял и сложил вчетверо шарф, а одежду с дробовиком кинул на соседнюю койку. Револьвер вынул из кобуры, откинул барабан, проверил заряд и довернул так, чтобы первыми под боёк пошли два с алой насечкой. Защёлкнул, вернул в кобуру, сумку с тетрадями забрал с собой. Вышел в зал.

Старик разложил рыбу оттаивать на камне тёплого жёлоба, подбросил в очаг охапку стланика, заметил меня, указал на место около себя и застыл, положив руки на колени.

Ждал он, словно экзаменатор, пока студент начнёт отвечать.

— Ну. Кто таков и зачем пришёл?

Я ещё раз бросил щуп, в упор, и он опять прошёл насквозь. Человек сидел в двух шагах и грел ладони, а мой дар его не находил. Значит, и когда Никодимов ко мне зайдёт, не замечу. Что ж, будем говорить.

Я расстегнул сумку и выложил на плоский камень между нами четыре тетради и три листа, сложенные вчетверо.

— Я Воронов Игорь Юрьевич. А вот это всё, что у меня есть.

Брать тетради он не стал. Повернулся к жёлобу и поднял один из плоских камней, накрывавших его сверху, и оттуда сразу пошёл пар. Старик подтянул к себе ближайшую рыбу, достал нож с костяной ручкой и принялся чистить не глядя. Чешуя летела в канал, и вода уносила её прочь. Дочистил, вытер пальцы о штанину и только тогда взял верхнюю тетрадь, выгнутую дугой. У основания пальцев сидела жёсткая мозоль, какую набивает рукоять пешни: лунку в заливе рубил явно он.

— Решетников, — сказал старик, едва раскрыв. — Этот всё записывал. Даже то, что я говорил не для записи.

Из трёх он выбрал общий курс, открыл пятнадцатую лекцию и пересчитал страницы, перелистывая их большим пальцем. Потом нашёл пятнадцатую у Берёзова.

— Девять. Пять. А у тебя?

— Пять. Помнится.

— Помнится ему, — он положил обе тетради рядом. — Я сокращал.

— Зачем?

— Скрытый канал прячут не от того, кто нападает, а от того, к кому лезут. Ученики это поняли раньше меня.

Тетрадь Берёзова он открыл на двадцать шестой и наклонил к огню. Там, где карандашная пометка заходила на строку, графит блестел поверх чернил.

— Ты что про неё решил?

— Что с двадцать пятой он переписывал через годы после выпуска. Что где-то лежит оригинал, и с него дают переписывать.

— Карандаш поверх чернил. Стало быть, что раньше?

— Чернила.

— Вот. Переписывал он при мне, с моей тетради, ещё на курсе. А карандаш его, поздний: через десять лет наконец дочитался и понял, где у меня главное. Дату ты не к той строке пришил.

Видел ведь сам, ещё в поезде, а вывод сделал не тот.

— А оригинал, выходит, у вас?

Он кивнул на нишу в стене, где лежала стопка тетрадей.

— Здесь.

Берёзовскую при этом из рук не выпустил.

— Сам отдал? — старик прищурился.

— Нет.

Он закрыл тетрадь и долго разглаживал ладонью обложку, от корешка к краю, хотя она и так лежала ровно.

— Это откуда? — спросил дед, взяв листы в руки.

— Из архива. Мимо канцелярии.

— Мимо канцелярии и при мне ходить умели.

Разворачивать их старик стал не с начала, а с конца, по одному, и сразу читал как журнал на перекличке: палец шёл сверху вниз, по годам, по тройкам, и губы шевелились. Берёзова и Решетникова он прошёл, не задержавшись. На третьем листе палец встал. Фамилию я прочёл вверх ногами: Соколов.

— Аркаша, — сказал старик. — Талантливый. Только пришёл ко мне уже старым, а старые меняться не любят.

Он сложил листы вчетверо, как и было, и придвинул ко мне по камню.

Нож Никодимов вытер о штанину и взял следующую рыбину.

— Неделю даю, — сказал он. — Парню просохнуть. Рыбу берите с жердей, грибы не трогать, пить из чаши, а не из ванны. Потом уходите, откуда пришли.

— Учить не будете?

— Учить, — он почесал тыльной стороной руки подбородок. — Не буду.

Чешуя опять полетела в жёлоб. От жары меня клонило в сон, ночь у торосов сказывалась. Выпрашивать я не стал: просьбы такие люди пропускают мимо ушей, а доводы иногда слушают.

— Ваш курс есть у Соколова. Не весь, но есть. Есть он и у тех, против кого я работаю, и они дочитали дальше меня. Ваш Решетников у пирамид в «Братске» уложил меня одним нажимом, меня и всю группу.

— Девять страниц, — старик кивнул на выгнутую тетрадь. — Я же сказал, всё записывал.

— А у меня пять. И то только общий курс. Ну и вот эти, — я показал на тетради.

— Знаю я, у кого что есть, — он поддел ножом жабры и вынул их одним движением. — И где ученики теперь, тоже знаю. Кто в ордене, кто в осьминогах, кто во льду.

Дед замолчал, дочистил рыбину и взялся за следующую.

— Зверя вашего я прочёл. И мост на склоне.

— Прочёл, — согласился старик. — Как пьяный дверь открывает: плечом, и косяк вместе с ней.

— Мне знаний не хватает.

— Учил, хватит, — старик перевернул рыбину на другой бок. — Ученики с каждым годом всё тупее, а я всё старше. Не нравится мне такая арифметика.

Отказал. Но у меня остался ещё один довод. Я его берёг, потому что не знал, чего он здесь стоит, и тратить впустую не хотел.

— Сюда меня направила Софья Михайловна.

Нож встал в рыбе. Старик отпустил рукоять, нож так и остался торчать из распоротого брюха, а сам он повернулся к огню и посмотрел в него минуты две, не шевелясь. Стланик в очаге трещал и стрелял смолой, чешуя у старика на пальцах подсыхала, и он её не стряхивал. За дверью спальни заворочался Санька, пробормотал что-то про уклон и затих.