Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 39

— Выпал парафин. Солярка-то у вас летняя, — подвёл итог Жимин. — На таком морозе она не течёт, а мажется. Так ещё и вода льдом стала.

— Вода в соляре завсегда есть, — буркнул водитель первого грузовика.

— Ну да. А вода, собственно, по моей части.

Жимин стянул рукавицу и положил ладонь на бак головной машины. В двух сотнях литров солярки воды набиралось с рюмку, и вся она сидела в топливе мелкой ледяной крошкой. Санька сгонял её к сливной пробке около двух с половиной минут.

Я не удержался и тронул его верхний слой: из какого пласта это поднялось. Из своего. Кафедра, таблицы, эксперименты.

— Откручивайте.

Водитель открутил пробку, и в подставленную им тару выпала ледяная сосулька с палец толщиной. Но солярка за ней не потекла: по-прежнему стояла в баке как кисель.

С трёх машин набралось около кружки льда.

Потом Санька сел на подножку со справочником и минут пять считал в блокноте, шевеля губами.

— У вас в кузове бочки с керосином? — спросил он.

— Керосин не мой, — сказал Ерохин. — В «Полярный» под расписку везу. Если вскрою бочку, то такой штраф влепят, что по миру пойду.

— А бензин есть? Им, конечно, хуже разбавлять, но что делать-то…

— Нет, — старшой покосился на две канистры, притороченные к моему багажнику.

Я кивнул и махнул рукой: берите. В «Полярном» потом докуплю.

Санька почесал подбородок, задумавшись.

— На все баки не хватит. Да в принципе и не надо столько, — он зашелестел справочником. — До портала сколько ещё ехать?

— До полудня доберёмся, ежели не застрянем нигде, — сказал Ерохин.

— Тогда вычерпывайте солярку из бака, наливайте восемь канистр на три четверти да грейте у костра. Пропорция разбавки: на три части солярки одна часть бензина, — Жимин открыл какую-то схему и водил по ней пальцем. — По таблице на минус тридцать потечёт. Но все не заливать, только по канистре, остальное в тепле держать в кабине.

— Бензин дизелю — что водка мерину, — сказал водитель второго грузовика. — Мы же поршни пожжём.

— Цыц, — сказал Ерохин. — До «Полярного» довезёт, а там разберёмся.

Дальше Санька распоряжался, а мы подавали. Солярку черпали из горловин кружкой, шла она густая и мутная, а у огня светлела на глазах. Фильтры обмотали тряпками и поливали кипятком из чайника. Шланги от насосов сняли с баков и опустили в канистры. На головную машину я поставил аккумулятор из сумки. Паша клал его для снегоходов, но ничего, от одного запуска не умрёт. К тому же аккумулятор у друга был не простой, а усиленный: снегоходы он модернизировал под лютый мороз и начинку к ним подбирал под стать. Это я знал.

Головной схватил с третьего раза, выплюнул чёрный дым и затарахтел, за ним второй, а потом и третий. Когда моторы прогрелись, Пашин аккумулятор вернулся в сумку ждать снегоходов.

Ерохин крякнул, сходил к кабине и вручил Саньке бутыль, судя по мутноватой жидкости и характерному резкому запаху — ядрёный самогон.

— Только смотри, — он вздохнул, глядя на бутыль, — аккуратнее, там градусов восемьдесят.

Санька поморщился от запаха и убрал к себе в склянки.

Дальше всё пошло как по маслу. Дорогу подморозило, поэтому шли скоро, не боясь завязнуть в грязи. Вокруг редкие деревья, скованная холодом земля и ни миллиметра снега. Канистры с оставшейся соляркой ехали в кабинах, у пассажиров в ногах, и раз в полчаса обоз останавливался, доливая тёплого. К часу дня мы вышли к двум каменным столбам. В четыре между ними появилась дымка, а затем раскрылся портал.

Обоз потянулся внутрь, мы с Санькой заехали следом за третьим грузовиком. На той стороне стоял небольшой форпост при телепорте, там удалось заправить машины, и мы поехали в сторону единственного крупного поселения, находившегося в центре этого мира. Снег тут уже лежал по щиколотку, колея ушла под него, а к вечеру впереди показались огни Полярного.

Место под такое поселение выбирали не из-за красоты. Любой мир делится на три доли: в одной вход из прошлого кольца, в двух других выходы в следующее. Здесь все три сходились в одну точку, и город лёг прямо на неё, точно как храм в «Орске». Три главные улицы шли от площади к окраинам и резали город на три части. В одной стояли обозные склады и начиналась дорога к арке, а две другие тянулись к выходам в шестое кольцо. Кто ставил город, знал, что делал: надо в другой мир — просто перейди площадь.

Обоз въехал в городские ворота уже к ночи и сразу встал у ближайших складов, где под фонарями ждали приёмщики с амбарными книгами. Ерохин сдал бумаги и стоял, наблюдая, как с его машин стаскивают брезент.

— Ну, бывайте, попутчики, — махнул он нам рукой.

Я подъехал ближе.

— Учёный, книжку свою береги, — сказал он Саньке. — Она нынче полобоза стоит.

Мне он только кивнул и повернулся, следя за разгрузкой.

— Ерохин, — окликнул я. — Склады торгового дома Пилютина где, не подскажешь?

Пилютины сдают склады не одно поколение, и где у инквизиции нет своих стен, техотдел держит добро под их вывеской. Многие купцы до сих пор диву давались, зачем этому торговому дому такие площади почти по всем мирам при таком скромном обороте.

— Пилютинские-то? В северной доле, ближе к стене. Там у них два старика всем заправляют, странные оба. Один глухой, ты ему ори, — Ерохин сдвинул шапку на затылок и пошёл к своим машинам.

Ночь проспали на заезжем дворе, а утром я первым делом зашёл в лавку на площади. Купил шесть канистр бензина, снегоходам на дорогу и на сам «Мирный». Тёплую одежду брали ещё в «Купино», но после морозов, заставших нас в дороге, решили докупить ватные штаны, рукавицы на собачьем меху и маски на лицо с прорезями.

На центральной площади расположилось здание почты. У крыльца, на доску под козырьком, почтарь как раз клеил поверх старых «свежие» газеты, что привёз Ерохин со своим обозом. Я глянул на дату в шапке. Пятидневной давности.

Пилютинские склады нашли быстро, ориентировались на городскую стену, как и говорил Ерохин: два длинных амбара под одной вывеской. Пожилой мужик в овчинной безрукавке колол лёд у колодца пешнёй — тяжёлым ломом с плоским жалом на деревянном черенке, каким рыбаки рубят лунки.

— Здравствуйте!

— Ась?

— Здравствуйте, говорю!

— А, здорово, здорово. Чего надо-то?

Я понял, что объяснять будет себе дороже и сунул деду Пашину бумагу прямо в руки. Старик отставил пешню, вытер ладонь о безрукавку и поднёс бумагу к самому носу. Печать техотдела он разглядывал долго. Потом поглядел на меня, на Саньку и снова на меня.

— Склад, значит. Эй! — завопил старик, и из бытовки одного из складов вышел ещё один дед в точно такой же овчинной безрукавке.

— Что⁈

— Да вот, иди сюда, глянь! — крикнул в ответ первый.

Я тут же почувствовал на себе его щуп, пытающийся пробраться через мой ментальный блок. А второй старик оказался не простой. Рука сама легла на рукоять револьвера. Щуп ткнулся в блок раз, другой, умело, без суеты, и отступил.

— Пусти их, свои, — махнул второй старик рукой и пошёл назад к складу.

Так щупом работают только у нас в ордене. Отставные, не иначе. Руку с револьвера я убрал.

Первый одобрительно кивнул нам, приглашая идти следом.

— Ваш склад не тут.

— А где?

— Чего?

— Где склад⁈

— В шестом, где ж ему быть! Тут пилютинское добро, а ваше там, — старик прищурился на Саньку. — Водник, что ль? Дальше-то сам поведёшь?

— Сам, — сказал Санька.

— Ну-ну. Пойдёмте, пойдёмте.

В небольшом сарае, с огромными для такого строения воротами, топилась печка, а у печки стояла накрытая бочка. Старик откинул крышку, и от неё пошёл пар. На дворе мороз, а водник держит воду при себе, как стрелок патроны. Посреди сарая из половицы торчал здоровый гвоздь, больше похожий на железнодорожный костыль. Шляпка у него была натёрта до блеска, и старик встал на неё правой ногой.

— Мир, он как пирог, на три куска резан. В каком куске откроешь, туда и выйдешь. Да и в куске не всё едино: отступишь на десять шагов вбок — выйдешь вёрст за десять от того места, где выходил до этого. Потому и открываю из сарая, с гвоздя. Отсюда прямо в ангар, а с крыльца поди потом сыщи, — он закатал рукава. — Печку там затопите заодно, дрова мои, сухие. Я их там держу.