Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 38
Старшой подал писарю бумагу и стал диктовать: обоз Ерохина, три машины, четырнадцать душ, мука, патроны, топливо.
— И двое попутчиков, — добавил он, не оглянувшись.
Писарь так и записал: двое. Фамилий на дальнем посту не спрашивали. Запись отсюда уйдёт в отдел внешнего кольца, а оттуда куда угодно, хоть Пономаренко на стол. Пусть читает про двух попутчиков.
Ровно в два часа дня арку затянуло фиолетовой дымкой, волоски на руках встали дыбом, и мы на огненном прошли следом за третьим грузовиком.
Глава 16
Колею здесь накатывали годами. Две глубокие борозды во мху, с водой на дне, гребень между ними сбит в некоторых местах до камня днищами машин, а там, где кто-то когда-то объезжал промоину, рядом со старой колеёй появлялась новая, а то и не одна. Вот и выходило, что дорог тут было много, но все шли параллельно в одном направлении. И лишь опытные водители знали, при какой погоде на какую съезжать, чтобы не застрять.
Вода в бороздах взялась тонкой коркой льда, и передний грузовик ломал её с хрустом, а я держался позади, ехал по самому гребню и смотрел больше под колесо, чем по сторонам.
Хотя вокруг смотреть особо было не на что. Лиственничник редел с каждым часом, деревья постепенно становились ниже. Мох по обе стороны затянуло изморосью, она оседала на бортах грузовиков, на брезенте, у меня на рукавах.
Часа через два из-за туч вышло солнце, низкое и бледное, и Ерохин остановил обоз. Вылез из кабины, задрал голову.
По бокам от солнца висели два светлых пятна, каждое на расстоянии растопыренной пятерни, и от каждого к солнцу тянулась едва видная дуга.
Ерохин смотрел долго, потом сплюнул на мох.
— Солнце с ушами, это к морозу, — он огляделся по сторонам. — Да рано ему. Месяца через два только должно похолодать.
Мужики из кабин тоже смотрели вверх, потом друг на друга. Молодой водитель второго грузовика, в заячьей ушанке, хмыкнул:
— Старшой, может, оно просто послушать вышло? Чего мы тут про него брешем.
— Ага, только ты свои уши побереги, а то к утру отвалятся, — отозвался из кузова пожилой охранник.
Никто не засмеялся. Ерохин поправил шапку и полез обратно в кабину.
На ночь встали в лощине, где лиственницы держались гуще, здесь дуло поменьше. Машины поставили в полукруг, нос к бамперу, костёр развели в середине, а лайки сами разошлись и легли под грузовики. В бочке с питьевой водой во второй машине к сумеркам схватилась ледяная корка, и один из охранников бил по ней прикладом, чтобы набрать чайник.
Санька сидел у огня с блокнотом на колене и зарисовывал дневное солнце: кружок, два пятна, дуги и столбиком какие-то цифры. Я грел руки о кружку и ещё раз прошёлся щупом по обозу. Верхние слои гудели всё тем же, что и до входа в портал: мука, патроны, только теперь к ним добавлялись ещё мысли про мороз. У кого словом, у кого картинкой: бочка схватилась, руки к ружью пристают, баба дома одна, а дров не наколото.
Лайки подняли головы раньше, чем я что-то почувствовал.
Сначала одна, под головной машиной, потом остальные шесть. Морды смотрели в темноту, уши повернулись, шерсть на загривках поднялась дыбом. Ни одна не залаяла, лишь вожак подошёл к Ерохину и встал рядом.
Тот отошёл от костра и снял с плеча ружьё.
— Фару!
На крыше головной кабины вспыхнула фара-искатель, луч ударил в темноту. Кочки, изморось, тени от лиственниц. Пусто.
Я потянулся щупом туда, куда смотрели собаки. Нащупал ближнего зверя и вошёл сверху, туда, где свалено всё в одну кучу. Голод. Холод в лапах. Тревога. Запах людей, собак и мяса из котла. Ни одной мысли, обычная звериная каша в голове.
Только голод жёг не по сезону. Обычно к наступлению холодов зверь уже отъелся, поэтому ленив. А тут злой голод, как в марте, когда на кону жизнь: или зверь хоть что-то съест, или придётся умирать.
Двадцать голов. Может, больше.
— Идут, — сказал я. — Десятка два. С трёх сторон.
Ерохин глянул на меня, на собак и спрашивать не стал.
— Стволы готовь!
Пятьдесят метров.
Тридцать.
Луч поймал первого зверя. Низкий, на коротких лапах, ростом с лайку и длиной в две. Шёл по мху волной, спина горбом, а за ним второй, третий.
— Ласка! — заорал водитель, светивший фарой-искателем.
Ружья ударили вразнобой, все десять. Лайки сорвались из-под колёс навстречу, и сразу было не разобрать, где чей визг.
Я вскинул дробовик. Картечь. Револьвер пока не трогал, приберёг на потом.
Выстрел. Ласку сбросило с подножки.
Вторая нырнула под кузов. Выстрел.
Третья пошла поверху, по брезенту машины с мукой. Её сняли из двух стволов разом, и туша скатилась мне под ноги.
Справа закричали. Один из обозных катался по мху, а на руке у него висела ласка, вцепившись сквозь ватник. Ерохин ткнул ей стволом в ухо и нажал на спуск.
Санька стоял у костра с пустыми руками. Вода в бочке у второй машины стояла подо льдом в ладонь, лужи промёрзли до дна. Растопить такой лёд Саша мог бы, только нужно его греть, а это долго и дорого. Хотя тогда, в поезде, со стаканом у Саши вышло за секунду, только наоборот: из воды в лёд. На бочку он даже не взглянул.
Из темноты на свет вылетела ласка, прямо на него.
Пятнадцать метров.
Десять.
Дробовик пустой.
Я вошёл в её голову и подбросил туда мысль про кровь. Тёплую, свежую, рядом, левее, у колеса. Там лежал её сородич с разнесённым боком, и зверя тянуло туда и без меня. Подбросил на секунду и отпустил.
Ласка вильнула влево, к колесу, и вцепилась в мёртвого. Я выхватил револьвер и выстрелил разрывным ей в загривок.
Остальные ушли в темноту, не оглядываясь. Голод их не отпустил, просто страх оказался сильнее.
Девять ласок у колёс и одна лайка.
В костёр подбросили дров и зажгли ещё два в двадцати метрах от лагеря. Ерохин разбил обухом лёд в бочке и повесил чайник, а я, пока тот закипал, вылечил охраннику руку. Мясо порвано, жилы целы, работы минут на пять. Тот смотрел в сторону и ругался в рукавицу, потом отнёс свою лайку к головной машине, положил её в кузов, накрыл мешковиной и сел рядом на подножку, долго перешнуровывая ботинки.
Как твари значатся в бестиариях, я не знал, видел впервые. Обозники звали их ласками, ласково, чтобы не накликать беду. Шкура на дохлых оказалась бурой, летней. Белеть ещё не начали: мороз застал их раньше, чем звери успели подготовиться. Макры, извлечённые из туш, оказались мелкими, дешёвыми.
Санька сидел у огня, держал кружку двумя руками и на меня не смотрел.
— А лёд в воду превратить не мог? — спросил я.
— Мог. Наверное, — он подул на чай. — Но это же инородная для нашего мира магия.
— И что?
Парень пожал плечами и отпил из кружки.
Под утро мороз взялся так, что из леса стало слышно, как трещат лиственницы.
Утром бороды у мужиков стали белыми, у главного охранника иней лёг даже на густые ресницы. Лайки спали клубками, запрятав носы под хвосты. Градусник на двери головной кабины показывал минус двадцать девять. Я подтянул шарф под курткой повыше, к подбородку.
Грузовики не завелись. На головной стартер не провернул мотор вовсе: почти всю ночь фара-искатель включалась время от времени, вот и выпила аккумулятор до дна. Второй провернул раза три, натужно, и встал. Третий провернул, чихнул и не взял.
— Арку с той стороны в четыре откроют, — сказал Ерохин. — Прозеваем — так придётся стоять у врат несколько суток. А на таком морозе мы либо вымерзнем, либо нападения тварей дождёмся, они нынче к зиме ещё не готовы оказались.
Огненный же завёлся с полоборота. К порталу я бы смог при желании приехать с запасом. Только в путь мы отправились вместе, значит, и пройти надо вместе.
Я заглушил мотор.
Помог мужикам развести костёр под поддоном второй машины. Через полчаса масло отошло, стартер закрутил бойчее, мотор зачихал и всё равно не взял. Ещё полчаса — и то же самое. Дело не в масле.
Санька взял у водителя ключ, открутил стакан топливного фильтра и вытряхнул содержимое на мох. Вывалилось белое, жирное, словно свиное сало, и в нём блестела ледяная крошка.