Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 29

— Воронов? Мне Иван Михайлович Полунин из «Братска» отписался. У него учится мой внук, — он коротко кивнул. — Спасибо вам.

И вошёл в зал раньше, чем я успел что-нибудь ответить.

Женька или Егор — спросить я так и не успел. Выходит, Полунин написал ему при первой же возможности, и письмо уже дошло.

Зал рассчитан человек на двести, но заседание шло закрытое, и кроме совета, председателя и свидетелей в нём не оказалось никого. Поперёк дальнего конца стол под зелёным сукном, во главе Филипенко, по сторонам семеро советников. Седой сел вторым от края. Сбоку, за отдельным столом, Соколов. На первой скамье вдоль стены его люди: Ершов с блокнотом на колене, Лапин, Свиридов и с краю Гуров, впервые на моей памяти без длинного чехла с винтовкой. Ещё утром я считал его просто лучшим стрелком ордена. Теперь знал о нём больше, чем хотел бы, и чего от него ждать, уже не понимал.

Волков сидел за ними, на второй скамье, один. На первой хватило бы места и ему, но никто из «своих» не подвинулся.

Пономаренко разложил папку и стопку чистых листов за столиком у стены: протокол сегодня вёл он, а не писарь из канцелярии. Завтра начиналась операция, и всё, что прозвучит в этом зале, тут и останется.

Мне поставили стул посередине, лицом к советникам. Я сел, не снимая плащ. Соколов сидел в пяти шагах от меня, а тетради из его плаща лежали у меня в кармане.

Адъютант вышел и закрыл за собой дверь. Филипенко глянул на часы и придвинул к себе папку.

— Начнём. Евгений Анатольевич, основание.

Пономаренко встал и прочёл с листа, не поднимая глаз:

— Рассматривается по представлению советника Соколова Аркадия Платоновича по факту воспрепятствования следствию, проводимому старшим по званию. Порядок рассмотрения ускоренный, заседание закрытое. Обвиняемый: магистр по особым поручениям Воронов Игорь Юрьевич.

— Обвинение, — сказал Филипенко.

Соколов встал и повесил плащ на спинку стула. Говорил он спокойно, не повышая голос, будто дед, объясняющий что-то непутёвым внукам.

— Господа советники, я вас надолго не задержу, — Колтовский на этих словах хмыкнул, и Соколов переждал, пока тот уймётся. — В Балтийске, на Стрелецкой улице, у полицейского отделения, я читал задержанного. Александр, молодой человек, два года возил сектантам бумаги в огненный сектор. Сам к ним пришёл и сам напросился в сектанты.

Фамилию этого молодого человека Соколов, видимо, так и не удостоился узнать, а вот Филипенко знал. Его ладонь легла на папку и не шевельнулась. Второй раз за два дня он промолчал, и я промолчал вместе с ним.

— Магистр Воронов вмешался. Мешал грамотно, — Соколов чуть наклонил голову в мою сторону, ровно настолько, чтобы это сошло за поклон. — Я сказал ему: «Отпусти». Он ответил: «Отпустите вы». Тогда я спросил, понимает ли он, что делает. Ответа я не дождался, а помеха стала только сильнее.

Он окинул взглядом советников.

— Пока магистр мешал, на крыше напротив кто-то усыпил моего человека. Гуров, инквизитор ордена, при исполнении, на позиции. Кто это сделал, не установлено. Но в такие совпадения, господа, я в свои годы уже не верю.

Колтовский оторвал взгляд от сукна.

— Снайпер на крыше у полицейского участка. Против кого?

— Для порядка, — отрезал Соколов.

— Для порядка, — повторил Колтовский. — Вы мне, Аркадий Платонович, лучше другой порядок объясните. Я трое суток ехал в «Братск». С полпути меня развернули. Сегодня с поезда сразу сюда, разбирать, кто кому на улице помешал. Это по какому порядку?

— Глеб Евграфович, — спокойно сказал Филипенко.

Колтовский дёрнул щекой и начал внимательно рассматривать помещение, словно нашёл занятие поинтереснее. Соколов переждал и продолжил.

— Затем на группу был пущен фургон, на скорости. Трое моих людей взялись за водителя разом и не продавили: хорошая защита, — сказал он так, как хвалят чужую чистую работу. — Водитель ушёл через лавку и дворами. Кровь за ним шла не так, как у раненого, а с каждым шагом гуще и меньше. Раны он затягивал на ходу, значит, за рулём сидел маг жизни, и не из последних. Склонен думать, господа, что работал он с магистром Вороновым заодно.

— Водителя поймали? — спросил Филипенко.

— Ушёл. По горячим следам взять не удалось.

Про свой плащ, намотанный на колесо, Соколов не сказал ни слова. Я тоже.

Хорош, ничего не скажешь. Ни одного лишнего слова, ни одного неверного, и голос такой домашний, что хочется дослушать, налить ему чаю и согласиться. Послушать Соколова, так на Стрелецкой он только стоял, заложив руки за спину: парня не ломал, а читал, снайпера держал для порядка, а всё остальное с ним просто случилось. И ведь всё правда. На его месте я сказал бы то же самое и в том же порядке. Поймав себя на том, что киваю, я перестал.

— Понятно. Если дополнить нечем, переходим к свидетелям, — сказал Филипенко.

— Иван Иванович, с вашего позволения, хочу задать один вопрос Воронову при совете.

Филипенко кивнул.

— Где, голубчик, была твоя Черкасова? — Соколов повернулся ко мне, впервые за всё время, и тут же снова к столу. — За минуту до всех этих событий Мария стояла на улице, её видели все, а потом как сквозь землю провалилась, и сейчас её нет. Смею думать, господа, что без Черкасовой тут не обошлось. А за стажёра отвечает старший.

— Черкасова не стажёр, Аркадий Платонович, — вмешался Филипенко. — Практику она закрыла, приказ о зачислении в штат я подписывал ещё в августе.

— Стажёр или напарница — неважно, — сказал я. — Старший в паре я, и за всё, что она делала в тот день, отвечаю я. Все вопросы ко мне, а Черкасову сюда не вмешивайте.

— Спросим, — согласился Соколов и кивнул.

Специально вынудил. Мастер.

— Я не прошу совет решать, хорош ли Воронов, — продолжил Соколов. — Хорош, и лучше многих. Толк из него выйдет большой, это я говорю без всякой иронии. Но в ордене есть порядок, и не я его придумал: старший велел отойти и не мешать, значит, младший отходит и не мешает, даже если считает, что прав. Воронов не отошёл.

Он сел и больше в мою сторону не смотрел.

— Свидетели, — сказал Филипенко.

Люди Соколова вставали по очереди: Ершов, сверяясь с блокнотом, потом Лапин, Свиридов, Гуров. Говорили одно и то же разными словами: кто где стоял, и на какой минуте показался фургон. Гуров сказал, что лёг на позицию и очнулся уже в машине. Я их почти не слушал. Я смотрел на Волкова и думал, что же скажет он.

— Свидетель Волков.

Димка поднялся и сцепил руки за спиной, как на разводе в училище. Смотрел он поверх стола, в стену над головой Филипенко.

— Показания Аркадия Платоновича подтверждаю, — по-служебному заговорил он. — Я стоял у передней двери микроавтобуса, в трёх шагах от магистра. Помеху Воронов держал минуты три, может, четыре. Оружие не доставал, руки ни на кого не поднимал.

Всё правда, даже про оружие, хотя про оружие его никто не спрашивал.

— Есть что добавить? — спросил Филипенко.

— Есть, Иван Иванович. Нами замечено, что магистр покрывает иномирца. Моисеев Геннадий Иванович, механик из Балтийска, моторист, что пустынники собирает. Он не маг, ни в каком реестре не значится, сорок два года ходит в чужом теле. Магистр знает об этом, но нянчится с ним.

Свиридов повернул голову. Колтовский развернулся к свидетелю всем корпусом.

— И что он делал, этот механик?

— В «Братске» водил грузовик. Возил нас к пирамидам.

— Помогал, выходит.

— Помогал.

— Числится за ним что-нибудь этакое? — Колтовский крутанул ладонью с раскрытыми пальцами.

— Насколько я знаю, нет.

— А механик какой?

— Хороший, — сказал Волков. — Руки у него золотые. Только чужие.

Час назад Дима сказал это в воротах бокса, при Паше и при мне. Теперь сказал при семерых, и голос у него не сдвинулся ни на тон.

— Так вы свидетель или обвинитель? — Колтовский откинулся на спинку стула. — Человек вас до логова довёз, вы его хвалите, а судить за него предлагаете магистра.