Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 30
— Личное дело на Моисеева заведено, — вдруг вмешался Филипенко тем же ровным голосом, каким вчера спрашивал Соколова «откуда?» — Поручителей у него два: Воронов и Киселёв. К предмету разбирательства это сейчас не относится. Садитесь, Волков.
Не позвони Паша час назад Ивану Ивановичу, не реши тот всё за одну минуту, и за Геной поехали бы в Балтийск прямо отсюда, с этого совещания. Теперь его не достать никому. В боксе Димкин взгляд первым делом ушёл к телефону на верстаке и только потом ко мне. Знал ли он, что опоздал, я так и не понял. Но важно другое: он всё равно встал и сказал против.
Волков сел на вторую скамью, отдельно от всех, и два раза хлопнул ладонью по спинке передней скамьи. Так он хлопал по крыше «Руссо-Балта» всякий раз, когда приезжал вторым.
— Магистр Воронов, вам слово, — объявил Филипенко.
— Аркадий Платонович изложил всё верно, и спорить мне не с чем, — я встал. — На Стрелецкой я мешал. Он велел отпустить, я не отпустил.
Колтовский перестал разглядывать зал и с интересом посмотрел на меня. Седой, второй от края, поднял глаза.
— Отпусти я тогда, Александр сейчас ел бы с ложки и не помнил бы, как его зовут. Чужой просидел в нём два месяца, с изгнания не прошло и полутора суток, и шов у парня в голове ещё толком не схватился. По такому шву не читают. А имя своё он помнит. И адрес на улице Славы, тот, что Аркадий Платонович вынул у парня из головы, Александр потом назвал сам, словами, стоило только спросить.
Соколов не шевельнулся. Ершов на скамье перестал листать свой блокнот и посмотрел на командира.
— Дальше. Вчера утром мы с магистром Пономаренко вскрыли двенадцать коробов торгового дома Кулагиных. Ящеры в них ехали для вида, а в двойных стенках лежали опоенные люди, по двое на короб. Двенадцать с меткой секты, их взяли спящими. Двенадцать других, судя по ведомости, везли под вселение, в огненный сектор, и среди них трое курсантов, взятых на практике. Живы все. В одном из коробов доехал планшет, который я ещё в «Братске», на складе, успел сунуть в клетку. В нём бумаги, подтверждающие системность этого канала. Ведомость по строке на человека: возраст, дар, уровень, номер тары и адрес доставки. Отдельным листом арнит, спрятанный в прутьях решёток. За шесть лет по этому каналу ушло больше чем на семь миллионов золотых. Все адреса в бумагах из огненного сектора.
Пока говорил, я смотрел вдоль стола. На семи миллионах двое слева переглянулись. На курсантах седой опустил глаза к столу и больше их не поднимал. Колтовский слушал, глядя уже не на меня, а в окно, и по его лицу было не понять, слышит он меня или считает, сколько ещё тут сидеть. Советник сбоку сидел неподвижно, и лицо его я где-то уже видел и понимал, что не успокоюсь, пока не вспомню.
Говорил я спокойно, по пунктам, как пишут рапорт, и чем дальше, тем яснее слышал, на чём всё это держится. Ни на чём, кроме сделанного.
— Ничего из этого я с Аркадием Платоновичем не согласовывал, — сказал я. — Ни короба, ни планшет, ни адреса. Делал сам, в обход старшего.
— Почему? — спросил советник справа, грузный, с тяжёлыми веками, до того не проронивший ни слова.
— Действовал в рамках своей должности. Докладывал лично Ивану Ивановичу.
Филипенко кивнул.
— Это я понял, — советник не отвёл от меня глаз. — Я спрашиваю, почему не Соколову?
Ответ я знал. Только здесь, при всех, ему ещё не время.
— Так решил, — я выпрямился. — За это тоже отвечаю сам. У меня всё.
Грузный медленно кивнул и что-то пометил у себя на листе.
Я сел. Последнее я сказал против себя, и сказал правду. Двое слева снова переглянулись.
Филипенко подождал, не добавит ли кто, и положил ладонь на папку.
— Раскопал магистр много, и раскопал хорошо, — он окинул взглядом пустой зал. — Спасибо ему за это скажут, только не здесь. Здесь вопрос стоит другой: воспрепятствовал ли магистр по особым поручениям следствию, которое вёл старший по званию. Заслуги к этому вопросу не относятся.
Вот и вся арифметика. Двенадцать коробов, канал переправки людей, семь миллионов, а на другой чаше одно «отпусти», и перевешивает оно.
В Гатчине обвинение развалилось на одной дате в протоколе. Здесь разваливать нечего: факты у нас с Соколовым одни и те же.
— Иван Иванович, — подал голос советник с левого края, — а если магистр Воронов прав насчёт парня, и Соколов всё же поспешил?
— Тогда магистр прав насчёт парня, — ответил Филипенко. — А вопрос остался всё тот же.
— Все хороши, — буркнул Колтовский куда-то в потолок. — Один посреди улицы читает и калечит парня, другой ему мешает, третий про механиков докладывает. А мы сиди разбирай.
Филипенко на него даже не посмотрел, а повернулся к секретарю.
— Евгений Анатольевич?
Пономаренко поднялся с листом в руке.
— Формулировка соответствует уставу. Голосование открытое, решение принимается простым большинством. Председатель и обвинитель в голосовании не участвуют.
Он сел и взял ручку.
На скамье Гуров разглядывал свои руки. Волков повернулся к окну и смотрел на небо.
Соколов молчал. Всё нужное за него уже сказали, и я в том числе.
Без стука приоткрылась дверь. Адъютант, не глядя по сторонам, прошёл к столу и положил перед Филипенко сложенный вдвое листок. Иван Иванович развернул его, прочёл, сложил обратно и сунул в карман. На лице у него не дрогнул ни один мускул. Адъютант вышел так же тихо, как вошёл.
— Голосуем, — объявил Филипенко. — Кто за то, чтобы обвинение с магистра Воронова снять?
Тишина.
Рука.
Седой, второй от края. Руку поднял не выше плеча. Другую ладонь он держал на груди, над внутренним карманом. На меня он не смотрел.
— Один, — негромко сказал я вслух.
Пономаренко покосился на меня, но записал.
Филипенко ждал. Секунда, другая.
Ещё рука. Тот, что сбоку от Колтовского.
Где же я его видел?
А точно… Петербург. В гостях у Петра, в первый год, когда я только начал работать с наставником. Он стоял возле Петра и что-то говорил ему вполголоса, а наставник слушал и кивал.
Знал, выходит, Петра.
— Два.
Филипенко подождал ещё. Больше рук не поднялось.
— Воздержавшиеся?
Колтовский, не меняя позы, поднял ладонь и тут же уронил, как отмахиваются от мухи. Не за меня. Против всей этой возни разом.
Самый сильный за этим столом после Филипенко, если верить Пономаренко. Ни за, ни против.
— Один воздержался.
— Против?
Руки пошли вверх.
Двое слева, те, что переглядывались на семи миллионах. Один. Два.
Грузный с тяжёлыми веками. Тот, что спрашивал про Соколова. Три.
Пальцы на колене сжались сами.
Четвёртая поднялась последней, медленно. Левый край. Тот, что спрашивал, а если я прав насчёт парня.
— Четверо против.
Глава 13
Пономаренко дописал и поднял глаза на председателя.
Филипенко вынул из папки лист, заполненный без единой помарки. Он был один, второго, на случай если обвинение снимут, не нашлось. Голоса посчитали меньше минуты назад, а приговор написали ещё до того, как я вошёл в зал.
Я встал. Раз Иван Иванович затеял спектакль, доиграю и я.
— Совет, рассмотрев представление советника Соколова, постановил, — без выражения начал читать Филипенко. — Магистра по особым поручениям Воронова Игоря Юрьевича признать виновным в воспрепятствовании следствию, проводимому старшим по званию, и отстранить от оперативной службы…
Он перевёл дыхание.
Семерых советников собрали со всех колоний, и всё из-за одного «отпусти». А ведь парня по свежему шву читал Соколов, преступив все нормы, и Иван Иванович знал это лучше меня: вчера он разнёс Соколова за минуту, а сегодня… Я не понимал, зачем нужен этот спектакль.
— … на шесть…
Дверь у меня за спиной открылась без стука. По паркету послышались шаги.
Филипенко замолчал. Оборачиваться я не стал, всё читалось на лицах напротив. Седой убрал ладонь с груди. Колтовский весь совет просидел с таким лицом, будто его оторвали от настоящего дела ради чужой склоки, и раздражение сошло с него в один миг. Двое слева переглянулись в третий раз, а потом посмотрели мне за спину. И все семеро разом поднялись, с шорохом и стуком отодвинутых стульев.