Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 28

В воротах загремели шаги: вернулись техники, один с кульком пирожков, другой с бутылкой кваса. Кулёк лёг на верстак, от него потянуло сдобой.

— Есть хочешь? — Паша развернул кулёк и подвинул ко мне. — Бери. Знаю я, как тебе после такого жрать хочется.

И правда. Первый пирожок я съел, не различив начинку, второй был с мясом. Техники тем временем вернулись к машинам: грузили на буханки новые приборы, таскали ящики, готовились к следующему заходу. Я жевал и смотрел в угол, на брезент.

— А как там твой байк?

Паша вздохнул так, как вздыхают над больным родственником.

— Никак. Времени нет, людей нет, специалистов нет. Я полмесяца на семнадцатом, мастерская стоит. А тут ещё мотор. Почти год его собирал, всё выверил, а он ни с того ни с сего троить начал. Один цилиндр из четырёх, и ведь не поймёшь, в чём проблема. Разбирать надо, а нет ни рук, ни времени.

А вот это уже что-то.

— А ты знаешь такого Моисеева?

— Моисеева? — Паша затормозил с пирожком у рта. — Какого?

— Того, что с мотоциклами.

— Геннадия Ивановича? С пустынниками? Знаю, конечно. Лучшие переделки под жару и пески, его песчаники по всем колониям бегают. Я по ним подвеску считать учился. Идеи у него есть такие, что я до сих пор не всё понял. Только уж больно Геннадий нелюдимый. Живёт во внешнем кольце, ни с кем не водится. Я ему дважды писал, хотел как раз про этот мотор посоветоваться, так он мне ни строчки не ответил.

— А хочешь, я его тебе в консультанты запишу? Внештатным. Мастерская у Геннадия своя, но он, я слышал, сам подумывал в «Точку» перебираться, а может, и на большую землю, в столицу.

Паша положил надкусанный пирожок на бумагу.

— Консультантом? Моисеева? Игорь, да если у него хоть раз в неделю время найдётся, мы ж тогда такого навинтим! Все проекты по технике в отделе поднять можно. И не только тут. На большой земле у нас под специфику машин нет, а с ним будут. Я ему лучшие условия выбью, если на штат уломаешь, нам такие люди нужны позарез. Только как ты его заманишь, если он мне даже на письма не отвечает?

— Я знаю как.

Паша ждал. Я глянул на машины: техники были заняты и в нашу сторону не смотрели. Тогда я наклонился к Кью и сказал почти на ухо:

— Он иномирец, Паш. Без магии, сорок два года здесь, мирный. За все эти годы никому худого не сделал, только машины собирал. Волков о нём доложил Соколову, и Соколов напишет рапорт. Защитить Гену может только личное дело с поручителем, а поручитель нужен с весом. Моего поручительства мало. И ещё: я сейчас езжу на мотоцикле, что Гена собрал с Морозовым, и, скажу тебе честно, машина — огонь.

Паша помолчал, глядя на брезент в углу.

— Мне руки нужны, Игорь, а где он родился, дело десятое, — наконец сказал друг и встал.

Я пересел на ящик за верстаком и взялся за шнуровку как следует: к трём часам в чём-то идти всё равно придётся.

Аппарат внутренней связи стоял на верстаке неподалёку. Паша снял трубку, крутанул ручку и назвался. Соединили сразу.

— Иван Иванович, это Киселёв. Мне человек нужен в отдел. Моисеев Геннадий Иванович, из Балтийска. Да, тот самый… Знаю. Поручаюсь я. Технику с ним доводить будем, сами знаете, рук умелых постоянно не хватает… Бумагу сегодня занесу. Да. Здесь, — Паша глянул на меня. — Сидит, ботинки шнурует.

В трубке сказали что-то короткое, и Паша повернулся ко мне.

— Иван Иванович велел передать: условие закрыто.

Филипенко в этот раз решил всё быстро. Что Паша сидит к верхушке ордена ближе, чем показывает, я знал давно, но так внаглую пользовался этим впервые.

— Моисеев Геннадий Иванович, — повторил Паша в трубку. — Всё, до связи.

И повесил её на рычаг.

Голос в воротах я узнал раньше, чем поднял голову.

— Паш, ты сегодня в бар пойдёшь?

Я сидел на ящике за верстаком и воевал со шнуровкой. Меховые вкладыши лежали рядом, а крючков на новых ботинках оказалось вдвое больше, чем на прошлых, и шнурок каждый раз норовил соскочить. Верстак закрывал меня целиком.

— Можно, — Паша вытер ладони о халат. — А ты чего без звонка, сломалось что?

Волков положил на ящик у ворот рацию с треснувшим корпусом.

— Вот, лапинская. В пирамиде «Братска» об плиту приложилась, с тех пор хрипит. Глянешь? А то у нас командировка на носу.

— Оставь. Вечером отдам. А что там у вас опять творится? Кого судить собрались?

— Воронова.

— Меня, Паш, — сказал я из-за верстака.

Волков сделал пару шагов на голос и заглянул за верстак. Взгляд его сперва скользнул к телефону и только потом ко мне, прошёл сверху вниз и остановился на меховых вкладышах рядом с ботинками.

— На меху? — спросил Димка. — В «Точке»? Ты на совет собрался или на полюс?

— На совет.

— Ты ж обещал мой подарок носить.

— Я обещал носить подарок друга, — я затянул последний крючок. — Вот Паша и подарил.

Киселёв перевёл глаза с меня на Волкова и обратно.

— Погодите. Какой подарок? О чём вы тут оба?

— Долгая история, Кью, — сказал Волков.

— Короткая, — сказал я. — Сорок седьмой размер.

Паша посмотрел на ласты, стоявшие у ящика, потом на Волкова и махнул рукой: ну вас в баню, разбираться лень.

— Я тоже там буду, — сказал Волков уже мне. — Свидетелем.

— Кто бы сомневался.

— Ничего не знаю и знать не хочу, — сказал Паша. — Вечером чтоб оба пришли в кабак.

— Если меня ещё выпустят, — сказал я. — Там и посмотрим: отметим или помянем.

— Помянем, — сказал Димка.

— Или отметим, — повторил я.

Волков пошёл к воротам и уже там, на полпути, обернулся.

— Кью, хорошего ты механика берёшь. Я с ним в одной кабине ехал, видел. Руки у него золотые, — он стукнул костяшками по створке, дважды, как перед гонкой. — Только чужие.

И вышел.

В том, что теперь имя Моисеева всплывёт на совете, я не сомневался.

Глава 12

Пашины ботинки сели как влитые, а главное, оказались удивительно бесшумными для зимней обуви. Хоть подошва у них и толстая, но мягкая, и по паркету административного крыла я прошёл так тихо, что дежурный у лестницы поднял голову, только когда я поравнялся с его столом.

Плащ я надел ещё во дворе, и четыре тетради с лекциями оттягивали левый карман: три решетниковские и берёзовская.

Часы над дверью большого зала показывали без пятнадцати три. У двери с папкой под мышкой стоял Пономаренко. Советники собрались у окна и негромко переговаривались, и только один, седой и самый пожилой, держался поодаль и читал письмо, прищурившись. Не из-за плохого зрения: маг жизни подправит его раньше, чем заметит, что оно село. Видно, почерк мудрёный. Когда я поздоровался со всеми, он лишь поднял на меня взгляд, быстро кивнул и вернулся к письму.

Шестеро, все седьмого уровня. На меня они почти не смотрели, а в коридоре всё равно становилось тесно.

Меня и раньше вот так судили, только в Гатчине, в бывшем тронном зале, и там хватало трёх судей. Здесь их будет аж семеро. Неизменным остался разве что Пономаренко, хотя в этот раз он вроде бы держался не на стороне обвинения. Даже странно.

С лестницы потянуло силой. Так гудит трансформатор за стеной: пока не прислушаешься, не замечаешь, а потом уже не отделаться. Седьмой судья. Угрюмый с перрона Кипени, те же тёмные сальные волосы и лицо человека, которому давно не давали доспать. Проходя мимо, он смерил меня коротким недовольным взглядом, будто я лично будил его все эти ночи, и первым вошёл в зал, ни с кем не поздоровавшись.

— Колтовский Глеб Евграфович, — вполголоса сказал Пономаренко, проводив его глазами. — Советник. По сведениям, которые я не имею возможности ни подтвердить, ни опровергнуть, уровня грандмастера достиг давно, однако аттестацию не проходит. Руководил группой, направленной в «Братск» по вашему запросу, прибыл утренним поездом. Рекомендую учесть, что расположение духа у него на сегодняшний день недоброе.

Колтовский прошёл в зал заседаний. Советники потянулись следом. Седой убрал письмо во внутренний карман и шёл последним, но у самой двери остановился возле меня.