Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 27

— Пирожков сытных с капустой и мясом. И поспешите: у нас с вами дел ещё невпроворот, надо оборудование к выезду на семнадцатый готовить.

Техники ушли, кивнув мне у ворот, и Паша наконец заметил меня. Очки у него сидели на лбу, халат на удивление казался целым.

— О, это ты! — сказал он вместо «здравствуй» и протянул ладонь. — Нож давай.

— Привет, Паш.

Я отстегнул ножны и отдал. Павлик откатился на стуле, вынул клинок, глянул на руны вдоль лезвия и поморщился.

— Заряд на донышке. Ну, это мы сейчас поправим.

Он обхватил рукоять, прислонил к накопителю маны, и руны налились ровным светом от пяты до острия. Потом перевернул нож и поднёс рукоять под лампу. Очки съехали со лба на нос.

— А рукоять-то ты чем так?

— Не поверишь. Арнитом.

— Арнитом, — повторил он. — Игорь, арнит — это ж добавка. Его в сталь при плавке добавляют, и тогда её потом ничем не возьмёшь, а сам по себе он как грифель, об колено ломается. Ободрать им рукоять ещё умудриться надо. Где ты его взял? Он же весь казённый, до последнего прута.

— Служба, Паш.

— Ишь, служба у него.

Он провёл ногтем по царапине, приложил палец и пустил в рукоять каплю силы. Повреждение затянулось, но след остался, как свежий шрам на коже.

— Странно. Арнит, что ли, не даёт… — Паша взял со стойки чертилку и стал ковырять полосу, и голос у него ушёл внутрь, как у всякого технаря с новой задачкой. — Как это ему удалось повредить рунный нож…

— Паш.

— А? — он моргнул. — Ладно, держи. Будет время — разберусь. Хотя кого я обманываю? — он хохотнул. — Откуда у меня время?

Я вернул нож на пояс.

— Паш, а у тебя на складе случаем нет каких-нибудь ботинок?

— А с твоими что? — он глянул вниз и присвистнул. — Это какой? Сорок восьмой? Сорок девятый?

— Сорок седьмой.

Паша подумал и потянулся к верхней полке над верстаком за коробкой. Халат под мышкой разошёлся прорехой в ладонь. Ну вот, теперь всё на своих местах.

Коробка оказалась не та, и Паша ушёл в глубину бокса, погремел там дверцами и вернулся с парой ботинок: чёрная кожа, высокое голенище, толстая подошва с глубоким протектором, а внутри мех.

— Повезло тебе, третий год тут стоят. Мне великоваты, а тебе, думаю, в самый раз.

— Зимние? На кой-мне тёплые? И что вообще зимние ботинки в колониях делают? Тут же кругом жара.

— Не везде, — Паша поставил их на ящик. — Три года назад я для ордена снегоходы модернизировал, под лютый мороз. Модели нестандартные, гоняли их на севере водного сектора. Оттуда и остались. Мех, кстати, вынимается.

Он вытянул из одного ботинка меховой вкладыш.

Плащ с тетрадями я положил на соседний ящик и сел мерить. Вынул мех из второго, влез, затянул шнурок на пару крючков для пробы. На мой сорок четвёртый сел как надо, с запасом на палец. Паша тем временем рассказывал про ботинки:

— Шили их на заказ для экспедиции, но с мерками явно что-то напутали. Мех тут непростой, до минус шестидесяти, вроде как, держит, а подошва — это вообще шедевр. На снегу держит, на льду не скользит, хоть на…

И замолчал на полуслове, а в его случае это всё равно что мотор, заглохший на подъёме.

Я поднял глаза. Паша смотрел на пол около ящика, и лицо у него стало белее халата. Проследил за его взглядом. Под ящиком лежал выскользнувший из кармана плаща лист, и развернулся он ровно настолько, чтобы стал виден зверь: наросты, похожие на лёд, и передние лапы с огромными когтями.

Паша нагнулся и поднял его. Развернул целиком и долго смотрел, не отрываясь.

— Игорь, — сказал он. — Откуда это у тебя?

— В старой тетради нашёл, — сказал я. — В заметках у одного сектанта.

Больше я ничего не добавил, а Паше больше и не требовалось: он смотрел на лист словно загипнотизированный.

— Знаешь эту тварь?

— Видел, — друг опустился на свой стул, не выпуская рисунок из рук. — Живьём видел, Игорь. Редкий монстр, в бестиариях его, по-моему, нет вовсе. Армейские говорили, такого ничем не взять. Живёт в холоде в северных мирах водного сектора. Гляди, — Паша ткнул пальцем в наросты, — это ж не шерсть, это наледь, гранёная, слоями. Он в ней как в шубе и в броне разом.

— А ты его когда увидеть-то успел?

Паша снял очки, подышал на линзы и стал протирать их полой халата, круг за кругом.

— На испытаниях. Помнишь, три года назад я на три месяца пропал?

— Ты ещё вернулся весь белый. Я смеялся, что из колоний таким не возвращаются.

— Вот. Север водного сектора, «Мирный», восьмое кольцо. Колоний там нет, даже зимовий нет, одна мерзлота. Шли под армейским сопровождением, с водниками: переход туда открывает маг воды, ну или свитки телепортации. Три месяца мы гоняли машины по снегу, а потом в ордене решили, что под тамошние морозы ничего переделывать не надо и обойдемся стандартными снегоходами с большой земли, как есть. Там они у нас и встанут, помяни моё слово.

— А опытные что?

— Законсервировали. Стоят на складе в шестом кольце, откуда мы на север выходили. Заливай бензин да езжай.

— А зверь?

— Увидел на третьей неделе. Я на опытном шёл впереди, вверх по склону, проверить подъём. И гора дрогнула. Снег пошёл. Я от лавины поперёк склона ушёл на полном газу, успел, а вот внизу машину уже не удержал. Кувыркнулся и скатился на лёд, там залив, торосы кругом, глыбы выше головы. Поднимаюсь, а он уже метрах в двадцати и летит на меня.

Паша надел очки и посмотрел на рисунок ещё раз.

— А я маг земли, Игорь. И кругом вода: лёд, снег, наст. Подо мной лёд, под льдом вода, а до дна там метров сто. Мне ни стенку себе не поставить, ни ударить. Ну и метрах в десяти я глаза закрыл. Понял, что ничего не могу, и закрыл, прощаясь с семьёй. Открыл, а его нет. Только следы, и уходят обратно.

— Покажешь?

— Ну давай, — Паша хмыкнул. — Прошлое ты читать не умеешь, это я знаю. Так что смотри.

Я встал у него за спиной и положил пальцы на виски. Кожа тёплая, под указательным мелко билась жилка. Я открыл канал и встал на верхнем слое. Верхний слой у Паши гудел как цех: допуски, обороты, мысль про пирожки. Потом гул отступил, и Паша стал поднимать воспоминание, медленно, как поднимают лебёдкой двигатель из машины.

Кругом бело.

Склон. Ветер в лицо, снег сечёт по очкам. Руки в рукавицах на руле, и руки не мои.

Ледяная гора вздрогнула.

Газ до упора. Поперёк склона. За спиной ревёт.

Ушёл.

Внизу машину повело. Небо, снег, небо. Удар.

Лёд под щекой. Торосы выше головы.

Между торосами что-то живое. Словно горилла упёрлась передними лапами в лёд. Наледь ловит низкое солнце.

Двадцать метров.

Летит.

Пашин дар ткнулся вниз, к земле, и провалился: лёд, вода, пустота. Затем к горе, но там только лёд. Опереться не на что. Пашин страх ударил мне под рёбра: своих он больше не увидит. Рука тянется к оружию, а голова уже понимает: не успеть.

Десять.

Правая передняя легла не прямо, а в сторону. Голова повернулась к ветру.

Темно.

В темноте остались только гул ветра и хруст снега. Хруст удалялся.

Я дождался, пока Паша откроет глаза, посмотрел вместе с ним на следы, уходящие в белое, и отпустил. Воспоминание ушло вниз, туда, откуда он его поднял. Я закрыл канал и убрал пальцы с висков.

Паша сидел, уперев ладони в колени, и тяжело дышал ртом.

Только это Кью так запомнил. Три года человек носит в себе воспоминание и сам не замечает, как подправляет: где страх дорисует, где подотрёт. Может, на самом деле всё было не совсем так. Но зверь, который несётся на человека и уходит, не тронув, мне ещё не попадался. Может, он не нападал, а гнал. Может, стерёг что-то там, среди торосов. Я отметил это и отложил к прочему.

— Ну? — спросил Киселёв.

— Повезло тебе, Паш.

— Вот и я три года так думаю.

— А чего не рассказывал раньше?

— Да ну его, — друг махнул рукой.

Лист он сложил по сгибу и протянул мне. Я убрал его в карман плаща, на этот раз поглубже.