Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 26

— Понял. А про того, с кем начинал, ты знал? — спросил я.

— Что учиться хотел, знал, — наставник откашлялся. — Мы уже проработали с ним с десяток лет, когда объявили, что в учебке появился новый учитель, по ментальной части. Сильный, говорили, сильнее не видали, к нему все рвались. Ну и многие из тех, кто служил, тоже к нему потянулись, так сказать, поднять уровень.

— А ты?

— А меня не звали. Учитель этот с курсантами, говорят, уж больно требовательный. Я, Игорёк, ни одного не знаю, кто бы у него до конца доучился. Всех гнал: кого за леность, кого за дурость, а кого под настроение. И на каждом занятии твердил, что с каждым годом ученики всё тупее.

— А тот, с кем ты начинал?

— Хе… — усмехнулся Пётр. — Я-то думал, он туда сунулся, да так и не взяли. Спросил его тогда, а он губы поджал: «Чему меня может научить этот скверный старик?» Я и поверил. А по бумагам выходит, больше месяца он к старику на занятия ходил. Взяли его, Игорёк, а потом выгнали. И мне ни слова.

Вот оно, значит, как. У Берёзова и у Решетникова с голоса записано одинаково, с двадцать первой по двадцать четвёртую, а дальше набело, с чужого оригинала. Выходит, дольше двадцать четвёртой у старика не задерживался никто, а остальное им потом дали переписать, кому сколько доверили: Берёзову до двадцать восьмой, Решетникову до двадцать девятой. Больше месяца у старика — это сколько лекций? Если по одной в неделю, как раз четыре, с двадцать первой по двадцать четвёртую. Значит, и Соколов дальше неё не прошёл, как и все.

— Там ещё есть? — спросил я.

— Есть. И кое-кого ты знаешь. Зачитать по порядку?

— Не по телефону.

— И то верно, — буркнул Пётр.

Я посмотрел на сумку на стуле. На обороте каждой из трёх обложек стояла одна и та же фамилия.

— Одну только проверь. У меня в мастерской на бочке с маслом лежит такая штукенция. Мелочь в ней промываю, болты да шайбы.

— Я тебе что, слесарь? — проворчал Пётр.

Ну давай же, догадайся: решето, Решетников.

В трубке помолчали, а потом зашуршала бумага. Листал наставник быстро, уже зная, что ищет, и я выдохнул. За окном прозвенел трамвай, теперь в другую сторону.

— Есть такой, — сказал Пётр. — Погоди-ка… Опа. Учился-то он в один год со стрелком.

В списках по трое на поток, а значит, Гуров и Решетников учились у Никодимова в одной тройке.

— А тебе он на что?

— Встречались недавно, но больше не встретимся.

Пётр хмыкнул.

— Альбом с фотографиями пришли мне. Отнеси в ту контору, которая «Урал» доставила. На моё имя, до востребования, в центральную колонию.

— Понял. Эти довезут, раз уж твой металлолом не потеряли. Когда надо?

— Вчера.

— Тьфу на тебя. Сегодня и отнесу, как только откроются.

— Береги себя.

— Сам береги. И поешь что-нибудь по-человечески, а не яблоки.

В трубке пошли гудки, и я опустил её на рычаг.

Маша уже не спала. Лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня.

— Ты что, через пестовскую контору что-то получать собрался?

— Пётр мне кое-какие бумаги достал. Надо будет Захара попросить, может, побыстрее выйдет.

— Так позвони ему.

— По телефону не хочу. Может, получится после службы заскочить к нему.

Маша спустила ноги с кровати, посмотрела на мои босые и на обувь у двери.

— Может, пойдём тебе ботинки купим? Смотреть больно, как ты в них ходишь.

— Давай сначала с бумагами разделаемся, ненавижу я их. А днём сходим, купим и отметим это дело в каком-нибудь заведении вкусным обедом. Думаю, должны успеть до заседания.

— Договорились.

Позавтракали внизу, в ресторане при гостинице, и пошли в управление.

За две недели бумаг набралось столько, что на третьем часу я был готов взвыть и убежать. Рапорты по «Братску», по «Новоархангельску» и по Балтийску, расход патронов и эликсиров, описи, акты. Маша писала быстро, а я сидел над каждым листом, как над минным полем, и решал, что писать, а что оставить между строк.

Ближе к полудню в кабинете зазвонил телефон.

— Черкасова, — сказала Маша в трубку. — Да… Слушаю… Поняла. Через час буду.

Она положила трубку.

— Надо закругляться, мне скоро уходить.

— Что случилось?

— Филипенко. Таисия Павловна ему позвонила и просила, чтобы при Анне теперь постоянно была я.

Выходит, за вчерашний день Таисия Павловна Жимина, одна из сестёр Пестова, разглядела Машу как следует, раз звонила с такой просьбой самому Филипенко.

Маша сложила свои отчёты в стопку и помогла мне закончить с описями за десять минут.

— Про документы Петра я помню. Спрошу у Захара, — сказала она, надевая плащ.

— Спасибо. Хорошо бы он это ускорил.

— Спрошу, — повторила она уже от двери.

К брошенной строчке в последнем отчёте я вернулся не скоро. Думал про списки.

Первым просилось положить их на стол перед советом: вот они, тройки Никодимова по годам, вот Соколов, вот Гуров, вот Решетников с Берёзовым. А к ним и всё, что набралось против Соколова за всё это время. Только если разложить это по порядку, выходило жидко.

Его группа оказалась в «Братске» раньше основной. Скажет, что ему кто-то рассказал, где я. Сведения не запретные, один инквизитор сказал другому, а подписку о неразглашении Пономаренко, собирая группу, наверняка ни с кого не брал.

А то, что Пономаренко вычислил по литерам, порталам и путевым, будто в те сутки, когда нас встретили у имения Пестовых, группа Соколова находилась в «Новоархангельске», — улика косвенная, и больше ничего. У старшего из вечерней смены на воротах память заглажена, у сапёра Федотова от той ночи остались одни «плащи», ни лиц, ни числа. На совете такое никто и рассматривать не станет.

Остаются списки, но и с ними всё не так однозначно. С одной стороны, Соколова и верхушку сектантов они связывают, а с другой менталист себя показал во всей красе в «Братске», когда ночью устроил резню. Да и как отставной инквизитор достал списки? Никодимовские тройки закрыты, списки учащихся тоже, и никакого распоряжения у Петра нет.

Я представил, как это будет выглядеть, и увидел вчерашний вечер в кабинете Филипенко, вот только неубедительно теперь звучал я.

— 'Откуда?

— Из списков.

— Бумаги?

— Пока нет.

— Свидетели?

— У них почищена память, но следы чистки точно есть'.

Вчера Иван Иванович меньше чем за минуту разгромил своими вопросами Соколова, и меня разнесёт точно так же.

Нет, так не пойдёт.

Соколов не рядовой, а главный менталист ордена, и бить по нему можно только тем, что уже не опровергнуть. Сначала разведать, понять, обзавестись доказательствами, а потом действовать.

И ещё одно. В ордене течёт, а всё, что сказано вслух при семерых судьях, к вечеру узнают семьдесят, и среди этих семидесяти наверняка окажется кто-нибудь из тех же списков. А там ещё вопрос, на чьей стороне тот окажется: сектантов или фанатиков-избавителей от скверны?

Решено: о списках на совете ни слова, впрочем, как и о выводе Пономаренко.

К обеду я наконец победил последний отчёт. Идти за ботинками одному не хотелось: собирались ведь вместе. А у Паши на складах техотдела лежит всё, что когда-то списали и не выкинули, и заскочить к нему я обещал ещё вчера. Заодно и нож покажу.

Сумку оставил под столом, а тетради не стал: стол в кабинете — не сейф. Да и с собой их носить безопаснее. Свернул и сунул в карман плаща, перекинул его через руку и пошёл вниз, к чёрному ходу. Вышел во внутренний двор и направился к приоткрытым воротам крайнего бокса, куда загоняли вчера буханки. Внутри горели лампы под жестяными колпаками, три машины так и стояли с шестами на крышах, в дальнем углу под брезентом угадывалось что-то низкое и длинное, на двух колёсах. Двое техников поставили большой ящик у колёс ближайшей машины и стали вытирать руки ветошью.

— Павел Дмитриевич, мы на обед сходим?

— Идите, я тут побуду, — ответил им Киселёв, не подняв головы от паяльной станции.

— Вам что-нибудь прихватить?