Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 18

Так в нашем мире не колдуют.

Это была магия не из нашего мира.

Магия у нас подчиняется законам, как и всё остальное: где-то убыло, где-то прибыло. Чтобы вода встала льдом, из неё надо забрать тепло и куда-то его деть. Здешний водник, когда морозит, сбрасывает тепло в воздух или в себя, у хорошего после заморозки от ладоней пар валит, а стекло сначала потеет и только потом покрывается инеем. Здесь тепло из воды ушло и никуда не пришло.

— Ты как это сделал? — спросил я.

— Да я не морозил, — спокойно сказал Санька, со всеми глядя на образовавшийся лёд. — Морозить долго и дорого, тепло тянуть надо. А я перевёл. Вода и лёд одно и то же, только уложено по-разному. Перевернул, словно колоду карт: вот она лежала лицом вверх, а я её рубашкой, и всё. А стакан… Вода же расширяется, вот и… У нас это на втором курсе проходят.

«У нас» сказал он и сам это не отметил.

— Что это перевод, знаю, — задумался он. — А как его сделал, не пойму. Руки словно сами…

— Стакан, между прочим, дедов, — заворчал Захар. — Хрусталь.

Выходит, он попросту сделал это, даже не задумываясь.

— А ещё чего-нибудь вытворить можешь? — поинтересовался я.

Парень задумался секунд на десять, глядя на свои ладони.

— Нет, ничего в голову не приходит. Даже вот это до сих пор не могу понять, как сделал, — он покосился на лёд, стоявший среди осколков стаканом без стакана.

— Давайте нормально поужинаем, — предложила Анна, подходя к плите.

Возражений не было, и Захар тоже пошёл к плите, чтобы помочь дочери.

— Игорь Юрьевич, да вы идите отдохните, через полчаса позову, — сказала Анна.

Я кивнул и мотнул головой Маше: сейчас было самое время изучить трофей, доставшийся мне от Соколова.

В купе напарница забралась с ногами на кровать и включила лампу над столиком, а я достал из дорожной сумки тетрадь Берёзова с лекциями Никодимова со среднего форта «Ухинска» и положил её рядом с тремя тетрадками, доставшимися мне со Стрелецкой. У всех трёх обложки выгнулись одной дугой: колесо обжало их вместе с плащом по ободу. На обороте каждой обложки мелко, как подписывают тетради в училище, стояло одно и то же: «Решетников Г. А.».

Фамилию я не знал. Но тетради Соколов поднял в пирамидах, а из тех, кто там лёг, этой школой работал один: тот, в красном балахоне. Выходит, у него теперь есть имя.

В тетради Берёзова, что досталась мне раньше, общий курс и Никодимов шли подряд. У Решетникова на каждого своя тетрадь и ещё одна сверху. В первой — азы магии жизни, тот курс, который даётся всем гражданским медикам. Я пролистал её от корки до корки, но нового для себя ничего не нашёл.

Во второй лежал общий курс, с первой лекции по двадцатую, и на первой странице тот же Безобразов со своим «Каналом, источником, якорем». Бумага была чуть желтее, чем у Берёзова, чернила выцвели до рыжины: тут либо она выгорела на солнце, либо всё же Решетников учился раньше. Судя по возрасту мага в красном балахоне, скорее второе. И записано у него толще. Пятнадцатая, «Защитные техники: классический щит, динамический щит, скрытый канал», заняла у него девять страниц. У Берёзова пять, и в моей тетради, что лежит в нижнем ящике комода на Фонтанке, помнится, столько же. Лектор тот же, номер тот же, а между его выпуском и берёзовским лекция похудела почти вдвое, впрочем, как и у меня.

— Игорь, — Маша смотрела на меня поверх лампы. — Зачем тебе это? Неужели того, что давали в учебке инквизиции, тебе мало?

— Смотри, — я развернул к ней обе тетради, раскрытые на пятнадцатой. — Девять страниц. Пять. У меня те же пять. Раньше учили качественнее. Тот, в красном, у пирамид одним нажимом положил всю группу и меня тоже, хотя я считал свою технику защиты сильной. Выходит, он знал что-то такое, чего не знали мы, и, возможно, эти ответы мы найдём вот тут, — я указал на выгнутые тетради.

— Его же Соколов взял.

— Соколов на его нажим даже не шелохнулся. Стоял и улыбался. Выходит, Соколов был выше красного на голову, а я ниже.

— Ты что, себя с Соколовым равняешь? — она даже подалась вперёд. — Он советник. Седьмой уровень, не хухры-мухры.

— Не равняю. Маш, я просто спустился с небес на землю и понимаю, что знаний мне мало. Даже на того в красном не хватило. Хотя Берёзова, с его пятью страницами, одолел.

Я придвинул третью тетрадь.

В ней были конспекты особого курса Никодимова. С двадцать первой по двадцать четвёртую с голоса: ровно, пока лектор не ускорялся, а дальше хвосты и кляксы, как у Берёзова. С двадцать пятой набело, от поля до поля: оригинал где-то лежит, и с него дают переписывать, это я знал ещё по Берёзову. На двадцать пятой эта тетрадь и была раскрыта у Соколова, там, в пирамиде. Дальше начиналась разница: у Берёзова после двадцать восьмой стоял только номер и шли чистые листы, а у Решетникова двадцать девятая переписана целиком, с названием.

Учились у одного лектора, переписывали явно с одного оригинала, но почему-то не до конца у обоих. У Решетникова после двадцать девятой на следующем листе стоит только номер: тридцать. Выходит, курс выдают не поровну, а по доверию. Тогда сколько лекций у тех, кто держит другие секторы? Больше или меньше?

Двадцать девятая называлась «Ключ. Снятие чужой защиты».

Начиналась она ссылкой на двадцать первую: что поставлено там, снимается здесь. Дальше шло главное, и это место я перечитал трижды. Защиту ставят не только на себя и не только на человека. Её можно поставить и на животное, и даже на магическую тварь. Зверю прошивают в голову приказ или чувство, страх, тягу, привязанность и запирают сверху блоком. И что самое интересное, тут даже зоокинетик не поможет. Он, пытаясь подчинить такого зверя, соскользнёт, а тварь будет выполнять свой примитивный приказ до конца.

Я положил рядом оглавление Берёзова и увидел весь курс разом. Двадцать первая учит защиту ставить, двадцать девятая снимать, а всё, что между ними, от чтения без касания до работы по следу, делается под этой защитой. Так смотрят на хороший чертёж, где нет лишней детали: просто и гениально.

Замок, по Никодимову, держится на дыхании носителя. А дыхание, писал он, подчиняется не одному носителю, что слушателю известно по пятому уровню. И на этом всё: следующий абзац начинался словами «Снимать надлежит в порядке, обратном постановке, от последнего стежка к первому», и дальше шли три страницы стежков. Он подвёл к выводу, но вывода не сделал.

Я сделал его сам. Если замок держится на дыхании, а дыхание слушается и чужого мага жизни, то стежки распускать незачем. Придержать носителю выдох — и замок откроется сам, а слой сойдёт целиком. Проверить негде и не на ком. Но это мне нужно.

Когда я закрывал тетрадь, из-под задней обложки выскользнул лист, сложенный пополам.

Карандашом на нём нарисован зверь: по сложению медведь, но стоит как горилла, опираясь на костяшки передних лап, с когтями и клыками, а вместо шерсти у него наросты, гранёные и острые, похожие на лёд, как у элементаля. Масштаба нет, и ни подписи, ни пометки, ни даты.

— Знаешь такого?

— Нет, — Маша покачала головой. — А ты думаешь, он настоящий?

Я пожал плечами.

В дверь постучали.

— Ужинать, — сказала Анна из коридора.

Лист я сунул в карман.

За ужином развернул его и показал спутникам. Анна посмотрела и покачала головой. Санька привстал и сказал, что в бестиариях такого не видел. Захар взял лист, отвёл на вытянутую руку, как держат газету без очков, и смотрел долго.

— Я по работе на железке везде покатался, — сказал он. — С проверками, и где новую ветку класть, ведь из кабинета многое не увидишь. Тварей навидался всяких. Но такой не встречал.

Я убрал лист обратно в карман.

— Захар, а когда мы в Новогородске будем?

— К утру.

— А скорый поезд Соколова?

— Он только к вечеру придёт. Мы его ещё в «Ярцево» обошли, — довольно улыбнулся Захар.

— Целый день форы?

— Ага, — кивнул он.

Разошлись рано.

В Новогородск пришли утром, в половине седьмого. Состав встал не у вокзала, а на грузовой станции, между пакгаузами и пустыми платформами.