Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 15

— Мелочь, — сказал я Маше.

Она кивнула и перевернула лист.

Оставался последний конверт, вдвое толще прочих.

В нём лежало девять листов письма и ещё два листа плотной бумаги, сложенных отдельно.

Письмо я знал наперёд, Морозов пересказал его мне в каюте «Печоры» почти дословно. Отец звал его приехать, обещал показать расшифровку надписей и говорил, что такое бумаге не доверяют. Про человека, читающего эти письмена с листа, нашлась одна строка: живёт у меня, работает каждый день, о нём после. Фамилию моего учителя отец не назвал и здесь.

Первый из отдельных листов оказался картой.

Колонии отец нарисовал кругами. В середине центральная — «Точка», вокруг неё кольца разного диаметра, и все разрезаны на четыре части, каждый сектор подписан соответствующей стихией. Миры обозначены на кольцах точками, и у каждой точки помимо названия стоял номер: отец считал их по спирали, от нуля наружу, виток за витком. Там, где знал постройку, отец обводил точку дважды.

Второй лист отец разграфил по линейке. Номер, мир, сектор, тип постройки, состояние.

Ближние строки шли пустые. Напротив «Точки» и двух соседних колоний в графе «тип» стоял прочерк, а в «состоянии» отцовская приписка: «разобран на камень, до основания». Дальше таких приписок встречалось много, одним словом, почти все миры внутри третьего кольца были с прочерками. И это неудивительно: обжитые колонии стояли больше двухсот лет, камень там нужен всем, и всё, что можно было увезти и разобрать, давно растащили по имениям.

Но были и целиком заполненные строки.

«Орск». Узел, три перехода из одной точки. Карман. Цел. Слова «шестое кольцо, степь» в графе «мир» кто-то зачеркнул и надписал сверху, карандашом, крупно: «болото».

«Серов». Карман. Цел. И приписка отца: «глушит источник целиком, проверять только с часами».

Но были и наполовину заполненные. Мой взгляд тут же зацепился за «Новоархангельск». Прочерк в типе, в состоянии: «не найден». А в скобках, тем же ровным почерком: «допуск по крови».

Дальше строк без находок шло больше, чем с находками. «Не найден», «не найден», «не найден», и почти у каждой в скобках догадка: что там должно быть по расчёту отца. Он явно искал закономерность, в каком мире какая постройка, и подставлял её в пустые строки, чтобы потом проверить. Я прошёл по этим скобкам дважды, но закономерности не увидел. А отец видел.

Карандаш попадался редко. Кроме «болота» я нашёл его ещё в двух местах. В воздушном секторе, напротив колонии «Синибирск», стояло одно слово: «видел». И ещё одно, в самом низу.

Орудие спереди вновь дало залп.

В этот раз Санька проснулся, заворочался, потом поднялся и пошёл через вагон в хвост, по нужде. На обратном пути притормозил у стола.

— А что вы тут рассматриваете?

— Вот, — я развернул лист к нему. — Что-нибудь из этого тебе знакомо?

Санька навалился руками на стол. Спать ему на время перехотелось.

— Так… «Буревестный». Условие. Ага, есть такое, — палец пополз ниже. — Огненный сектор. «Яковлевка». Условие. Вот в этот я и напросился на второй раз. Всё точно.

— А «Новоархангельск»?

— Не найден, — прочитал Санька и хмыкнул. — И не нашёл бы. Там без нашей крови даже стена не шелохнётся.

Он дочитал столбец до конца и остановился на последней строке.

— А это что за «Мирный»?

«Мирный». За внешним кольцом. Водный сектор. Вход через «Ярцево». В графе «тип» не стояло ни отцовского слова, ни прочерка. Там стояла третья пометка карандашом: «жилой».

— Нет там ничего, — сказал Санька. — Я про эти места слышал. С той стороны мерзлота, лето две недели, из растительности мох да стланик. Ни колоний, ни фортов, даже зимовий нет. Кому там жить?

Он зевнул, пожелал спокойной ночи, ушёл на свой диван и через минуту опять уснул.

Маша сидела напротив и смотрела на листы.

— И что ты думаешь с этим сделать? — спросила она.

Из кармана я достал зажигалку. Латунный корпус с вмятиной, гравировка ордена на боку. Пётр сунул её мне в руку в день, когда я перешёл из адептов в мастера, и сказал, что спичкой пусть в отчётах чиркают.

— Будешь сжигать? — она подняла бровь.

— Буду.

Бумагу можно потерять. Её крадут, её находят при обыске, и вместе с ней уйдёт всё, что отец собирал два года, а Морозов тринадцать лет держал за свинцом и кислотой. Голову, чтобы прочесть, сперва надо открыть.

— Только сначала сниму. И ты снимай.

— Я?

— Двое надёжнее одного.

Я положил перед собой таблицу и напряг инквизиторскую память.

Это не заучивание. Смотришь на страницу, и голова снимает её целиком, до последней запятой, до кляксы в углу, до места, где у отца на третьей строке дрогнула рука. Держать снимок включённым долго нельзя: источник всё это время тлеет на малом огне, и большой лист так не проносишь и часа. Поэтому снимаешь и гасишь. Потом достаёшь, смотришь и гасишь снова. Если проделать это раз тридцать, лист перестаёт требовать источника вовсе и ложится в голову намертво, как вызубренный в училище устав. Дальше он просто твой. Только валить туда всё подряд нельзя. Голова — не чулан: если на одной полке держать книги и провизию, провизия рано или поздно потечёт, и книги будут испорчены. Поэтому наизусть я беру лишь то, что стоит головы. Остальное — только на время.

Я снял таблицу, погасил, снял карту, погасил и передал оба листа Маше. Она смотрела секунд по двадцать, не моргая.

— Сняла.

Я чиркнул зажигалкой.

Огонь взялся за угол, пошёл по сгибу, съедая графу за графой. Последней он взял нижнюю строку с карандашным словом. Пепел я растёр в ладони и вытер руку о штаны.

Маша забрала письма, сложила их в банку и протянула мне.

— Письма оставишь?

— Спрячу, — я засунул банку в дорожную сумку.

Спали мы часа три, я просыпался трижды. Каждый раз бросал скан, но ничего крупного в полукилометре от насыпи не попадалось. Вагон валило с боку на бок всё сильнее, стук стал тяжёлым, с натугой, и по нему читался подъём: мы шли витками вверх, к крепости.

Крепость прошли без остановки. Такое случается, когда о поезде знали заранее, и я не стал ничего спрашивать: и так было понятно, что авторитет Захара открывал во внеурочное время не только городские ворота, но и телепорты.

Состав замедлил ход, и по стенам прошла бледная фиолетовая дымка, кожу тронуло мурашками, и дар на пару секунд подсветил два контура. Ровный и чистый у Анны, гуще и багровее у Маши.

Потом всё погасло, и дверь из головного открылась.

— Кипень, Захар Васильевич. Прибыли, — сказал капитан. — Заслонки можно открыть.

За амбразурой горели вокзальные фонари.

Часы над перроном показывали пять утра.

Огненный выкатили по сходням сами. Я снял с него вторую дорожную сумку и чехол с дробовиком, перекинул через плечо и повёл мотоцикл вдоль состава, к стоящему перед ним под всеми парами личному поезду Захара: паровоз и три глухих серо-зелёных вагона с имперским орлом по борту.

Над перроном хрипнул рупор:

«Внимание! Скорый „Кипень“ — „Ярцево“ — „Павловск“ — „Новогородск“. Отправление задерживается. Приносим извинения».

Двое станционных, куривших у фонаря, переглянулись.

— Первый раз слышу, — почесал затылок один, — чтоб у нас поезд задержали.

Огненного я закатил во второй вагон, в гараж, где треть всего места занимал бронированный «Руссо-Балт», поставил рядом, затянул ремни и проверил, как держат.

— Захар, — спросил я уже в салоне, — задержка скорого из-за нас?

— Из-за нас, — Захар щёлкнул выключателем, и лампы под абажурами дали тёплый свет. — Я дал нашему приоритет по всей ветке. Скорый сейчас обгоним, и дальше нас пропускают все, даже попутные. Пойдём на всех парах.

Состав тронулся мягко, как умеют трогаться только пестовские поезда, и пошёл вдоль платформы, медленно набирая ход.

Стёкла бронированные, в три пальца толщиной. Такое пробить будет сложно, да и снаружи не заглянешь: с перрона это обычные почтовые вагоны.