Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 14

Захар на правах хозяина пошёл к титану и налил всем чаю.

Дверь головного открылась, вошёл начальник состава, сухой капитан с седыми усами.

— Захар Васильевич, пойдём ходко, как и просили, но предупрежу: возможно, будет сильно трясти. Если понадоблюсь, я в головном, у орудия.

— Нам ничего не нужно, капитан, — Захар протянул ему кружку, и тот качнул головой. — Сами управимся. Понадобится — вызовем.

Капитан кивнул и ушёл к себе. Больше в вагон за всю ночь никто не заходил.

Под полом ровно стучали колёса, и через четверть часа этот стук уже никто не замечал.

Захар сел напротив меня, поставил лом между колен.

— Игорь, когда ты возьмёшься за Саню?

Александр, устроившийся у крайней амбразуры, повернул голову.

— Не сегодня, — сказал я. — У меня источник на донышке, а такую работу на донышке не делают.

— Я наполню, — сразу вмешалась Анна. — Прямо сейчас, до краёв.

Вот тут и всплыл вопрос, возникший ещё на Стрелецкой.

— Аня, откуда? Полтора суток назад у пирамид ты истратила всё до капли и полдня слова сказать не могла. А сегодня днём держала меня против Соколова, и я всё ждал, когда источник исчерпается, а он так и не закончился.

Анна опустила глаза в кружку. Потом посмотрела на отца. Захар качнул подбородком: мол, говори.

— Я перешла, — коротко заявила девушка, подняв на меня взгляд. — Там, у пирамид, когда исчерпалась почти до дна и магическая энергия пошла от меня с перебоями, я думала, что всё, дальше пусто. А утром проснулась и поняла, что полно. И вместилище маны увеличилось.

Я потянулся к ней щупом и уткнулся в ровную глухую пустоту. Медальон ближнего круга держал Анну под защитой.

— Сними, — попросил я, — на минуту.

Она снова глянула на отца, дождалась кивка и вынула медальон из-под воротника.

То, что открылось, я разбирал, наверное, секунд десять, и всё это время молчал.

Источник Снежной был заполнен на четверть. Только в этой четверти помещалось с два десятка моих источников, полных до краёв. И магия в нём всё прибывала и прибывала. И не толчками, как набирается у любого из нас, а ровно, как вода из крана.

— Надевай, — сказал я.

Раньше Аня была батарейкой, хотя нет, правильнее сказать ёмкостью, что-то вроде бочки, где хранилась мана. Большой, редкой, дорогой, но бочкой: сколько налито, столько и вычерпаешь, а потом стой и жди, пока не начерпает ещё энергии от макров. Теперь у неё открылась жила, и бочка стала колодцем. Вычёрпывай хоть весь день, вода идёт снизу, а сама яма с каждым днём глубже.

Ещё два месяца назад я докладывал Софье Михайловне, что Анна Снежная — это оружие, и не хватает к нему только стихийника и чужой злой воли. Теперь в том докладе пришлось бы менять все цифры. Стеречь её придётся намного, намного ответственнее, чем раньше, и сказать об этом надо Ивану Ивановичу, но не бумагой и не по линии, а в глаза, чтобы он сам передал великой княжне. Ведь бумага ходит по рукам, а в ордене течёт. И если по одной такой утечке Пономаренко уже вышел на несколько фамилий, то дырка в ордене не одна.

— Так что, наполнить? — спросила Аня.

— Нет, — сказал я. — Источник сейчас не главное.

Захар поднял брови.

— Я третью ночь на ногах. Ты сам знаешь, как оно после двух смен за рулём: руки держат, дорогу видишь, а на повороте голова опаздывает на полсекунды. И эти полсекунды могут привести к аварии. Внутри головы они будут стоить дороже. Если вдруг пережму — снесу то, что у Сани уцелело. Недожму — зашью криво, и потом этот шов уже не распороть.

— А если я до завтра ещё что-нибудь потеряю? — спросил Санька.

— Не потеряешь, — я повернулся к нему. — Смотри. Порвался у тебя в пути тросик. Можно прихватить проволокой и дотянуть до гаража, а там сделать по уму. А можно сесть на обочине, разобрать мотор на коленке, в пыли, в темноте, уронить шестерню в траву и дальше не поехать вовсе. Твоя голова — это тросик, и чинить мы его будем не сегодня на дороге, а завтра в гараже.

Санька подумал и кивнул.

— Значит, завтра днём? — оживился Захар. — В фирменном.

— Завтра днём, — согласился я.

Дальше все разошлись по вагону. Санька улёгся на дальний диван и уснул раньше, чем вытянул ноги. Захар достал из ящика под полкой шерстяной плед, накрыл племянника, потом сел у своей амбразуры и надолго затих. Анна свернулась в углу, подтянув колени, и минут через пять дышала уже ровно. Маша осталась со мной.

Состав качнуло, потом ещё раз, длинно, и стук колёс поменял голос: мы отошли от стены и повернули на материк, к горе. Значит, стена Балтийска осталась позади, а впереди ещё часов пять ходу.

Спать я не мог. Я знал, что не усну, пока не прочитаю письма.

Лампу над столом подкрутил на четверть. Из дорожной сумки, снятой с огненного, достал жестяную банку из-под чая, вынул три перевязанные бечёвкой пачки и разложил первую связку конвертов по штемпелям, от первого к последнему.

— Ты не отдыхаешь, — отметила Маша.

— Не выйдет. Пока не прочитаю, не усну.

Она помолчала.

— А мне можно?

Обычно на такое я отвечаю коротко и одинаково. Личное — это личное. Я развязал вторую пачку, подержал её в руке и положил перед Черкасовой.

— Я планирую читать по порядку, как они шли в переписке.

— Тогда я подожду и почитаю уже за тобой, по порядку, — Маша начала раскладывать вторую пачку.

Первое письмо начиналось словами: «Простите, Анатолий Георгиевич, если не уложусь в восемь листов». Второе и третье начинались так же. Отец извинялся в каждом письме одной и той же фразой и почти ни разу не уложился: одиннадцать листов, двенадцать, опять двенадцать. Почерк мелкий, ровный, буква к букве, отступы от края шириной с палец, ни одной помарки. Однажды он всё-таки уложился ровно в восемь и приписал внизу: «Кажется, впервые. Ю. С.»

Писал отец как пишут отчёт: где расположено строение, в каком виде найдено, сколько граней, что на стенах, куда смотрит вход, откуда подходит вода, что говорят местные, и чему из этого можно верить. О себе почти ничего, кроме того куска, что попался мне в ангаре.

Почти сразу стало ясно, что письма эти ходили в обе стороны.

«Проверил по вашей наводке. Строение расположено там, где вы указали, и даже ближе к воде, чем я рассчитывал по описи. Опись ваша точна до шага, и я не спрашиваю, откуда она у вас. Жду следующих выписок, особенно по огненным колониям: без вас я потратил бы на это ещё два года».

Морозов не просто слушал. Анатолий искал вместе с отцом, доставал бумаги, до каких тот не мог дотянуться, и слал их на большую землю, на Сахалин, человеку, которого и не видел ни разу.

Маша читала молча и складывала прочитанное обратно в конверты, по номерам. На третьем она подняла голову.

— Дашь фотографию?

Карточка лежала у меня под локтем. Я подвинул её.

Маша смотрела долго. Провела пальцем по краю.

— Это твои.

— Мои.

— Сестра? — она чуть повернула карточку к свету.

— Старшая из младших. Ей тогда было тринадцать.

Маша кивнула и больше ничего не спросила. Она уже видела всю мою семью в пирамиде, когда камень показал тот вечер. Маша стояла рядом со мной, на тропинке, держала меня за плечо и досмотрела всё до конца: и дом, и то, что с ними сделали.

— Поэтому ты и гоняешься за сектой? — спросила она.

— И да и нет, — я забрал карточку и положил её под лампу, изображением вверх.

Маша вернулась к письмам.

Где-то на середине двадцатого письма впереди ударило орудие. Вагон качнуло, лампа поплыла в сетке и встала на место, Санька под пледом не пошевелился. Через полминуты по левому борту зашуршало и застучало, мелко и часто, как бьёт мошкара в лобовое стекло на летней дороге, только твёрже, будто по борту сыпанули дробью.

Я бросил скан.

Ничего крупного. Метрах в двухстах по окружности шевелилась сплошная мелочь, тысячи тварей, каждая не больше кулака, и состав шёл сквозь них, не сбавляя хода, просто продавливал. Прошли одно такое скопление, второе, а потом дробь по борту стихла.