Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 (СИ), стр. 12

— Гена, это что за люди? — она смотрела уже на Захара с ломом и на Саньку с Анной.

— Клаша, иди домой, — он отмахнулся, не оборачиваясь.

Клавдия Петровна посмотрела на мужа, на то, как он вцепился в край верстака, и перевела глаза к воротам, где стоял огненный с моими сумками на дугах.

— А Анатолий Георгиевич где? — спросила она тише. — Мотоцикл тут, а его не вижу.

— Клаша, не сейчас! — Гена хлопнул ладонью по верстаку, и банки с крепежом звякнули. — Иди домой. Потом всё объясню.

Женщина поджала губы. Постояла ещё несколько секунд, глядя мужу в спину, кивнула сама себе и вышла. Створку она прикрыла тихо, придержав до самого косяка, чтобы та не стукнула.

Гена так и остался стоять, упираясь руками в верстак.

Анна подошла к Моисееву, положила ладонь на рукав и держала там, пока мужчина не повернул голову.

— Геннадий Иванович, она же за вас боялась, — тихо сказала девушка. — Вас столько дней нет, а тут ещё мы все, и двое в чёрном.

— Так я ж… — Гена развёл руками и снова опустил их на верстак. — Я ж не со зла. Чего я ей скажу-то, когда тут такое?

— А всего и не надо, — Анна взяла его за руку. — Ей надо знать, что вы живой, что мы вам не чужие и что через несколько часов нас тут не будет. А ещё, что вы не со зла. Вот это и скажите.

Гена повернулся и посмотрел на прикрытую створку, а затем отвернулся к ящику.

— Потом, — буркнул он под нос и посмотрел на меня. — Чего ждёшь? Открывай!

Ключ провернулся туго, на полтора оборота. Под крышкой сухо щёлкнуло, и все, кто стоял рядом, подались к верстаку: Захар навис у меня над плечом, Санька встал сбоку, Маша слева.

С изнанки к крышке прикрутили жестяную пластину с узкой прорезью. В прорези виднелась стеклянная ампула с желтоватой жидкостью, а над ней стальной боёк на пружине. От бойка к замку шёл тонкий прут. Если поворачивать родным ключом, прут отводит боёк в сторону. Если ковырнуть отмычкой или поддеть крышку фомкой, боёк разбивает стекло, и кислота разъедает всё, что лежит в ящике.

Магии тут не нашлось ни капли, одна механика. Работа технаря, простая и безотказная, как капкан.

Стенки у ящика оказались двойными. Между листами жести лежал мягкий серый слой, я провёл по нему ногтем, и на металле остался след: свинец. От воров свинцом не прокладывают, от воров хватает замка. Свинец кладут, когда прячут не от того, кто откроет, а от того, кто может прочесть содержимое, не открывая.

— Ген, откуда у кэпа такая вещь?

Моисеев развёл руками.

— Он с этим сундуком ко мне и переехал, ещё восемь лет назад. Сунул под верстак и попросил ничего на него не ронять. Поэтому я и осторожничал, если честно, думал, у Морозова там гранаты, уж больно он их любил.

Вещей внутри лежало немного. Сверху две пачки папирос, запасные очки и заклеенный конверт без надписи. Конверт я трогать не стал: если Морозов кому-то оставил свою последнюю волю, то уж явно не мне. Внизу лежали четыре туго набитых кошеля, и в двух под пальцами перекатились макры, а в двух других звякнула монета. А между ними стояла жестяная банка из-под чая, с облезлым караваном верблюдов на боку.

Её я и вынул, а ящик подвинул по верстаку к Гене.

— Остальное твоё.

— Игорь, ты чего? — Гена посмотрел на кошели, потом на меня. — Это ж кэповы. Это ж всё, что у него…

— Ты его друг, тебе ими и распоряжаться. Если не против, я проверю, действительно ли это переписка с моим отцом.

Моисеев кивнул, посмотрел на кошели, затем взял в руки запечатанный конверт, повертел, так и не открыв, и положил обратно в коробку. Потом взял со стойки разводной ключ, подержал и вернул ровно туда, откуда взял. Рука сама нашла под воротником цепочку с амулетом и отпустила. Он опустился на высокий табурет у верстака, упёрся локтями в колени и снова поднял глаза на створку, за которой скрылась Клавдия Петровна.

Я сел на соседний табурет под лампой и заглянул в банку.

Внутри, плотно, торцами вверх, стояли три пачки конвертов, перетянутые бечёвкой. Я вытащил их и пересчитал по краям, не развязывая, вышло двадцать три. На каждом стоял сахалинский штемпель, и даты на штемпелях шли подряд, редко с разрывом больше месяца, от осени через весь следующий год и до августа. Последний конверт лежал отдельно и был вдвое толще прочих.

Оставалось убедиться, что это действительно те письма. Я развязал ближнюю пачку, вынул конверт из середины и развернул первый лист. Мелкие ровные буквы шли одна к другой, и почерк я узнал раньше, чем разобрал первое слово.

Палец остановился сам, на середине листа, там, где стояло моё имя.

«…Вы спрашиваете о детях. Младшие растут и хлопот не доставляют, кроме шума. А за старшего мне тревожно. Игорь слишком любознателен, и говорю я это без всякой гордости. Сын явно пойдёт по моим стопам, да он уже пошёл, и на месте ему не усидеть. И если Игорь не найдёт ту единственную, которая поймёт его так, как поняла меня Лена, то не доживёт и до тридцати».

Со следующей строки отец опять писал о деле.

Я сложил листы, как они лежали, и стал заталкивать конверт обратно в пачку. Он не шёл, упирался в соседний, и соседний, уже вскрытый, раскрылся у меня в пальцах. Из него выскользнул картонный прямоугольник и упал на бетон лицевой стороной вниз, прямо напарнице под ноги.

Маша подняла его, не переворачивая, стряхнула с края пыль и протянула мне, а сама отвернулась к верстаку и стала разглядывать крепёж инструмента.

На обороте отцовской рукой стояло «Сахалин, июнь», и больше ни слова.

Снимали на крыльце нашего дома, солнце светило в глаза, заставляя всех щуриться. Отец стоял за мамой и держал руку у неё на плече. Мать сидела на стуле с младшим на коленях и держала его за обе ручки, чтобы не вертелся. Сестра в белом платье пристроилась рядом и одной рукой прижимала к себе погодок в матросских костюмчиках, а другой ловила за воротник того из них, кто смотрел не в аппарат, а куда-то вбок. Все при параде, и только я сбоку, у перил, в старой кожаной куртке с разодранным рукавом.

Мама за завтраком просила меня надеть новый костюм и никуда не уходить. А я ушёл на северные скалы, где на уступе гнездились бакланы, потому что поспорил с соседским Митькой, что достану яйцо. Яйцо я достал, клок рукава оставил на камне и прибежал, когда фотограф уже расставлял всех для кадра. Переодеваться времени не осталось, и отец ничего не сказал, только поставил меня с краю, рваным рукавом к перилам, но рукав всё равно попал в кадр.

Я хмыкнул, и Маша обернулась.

Створка ворот скрипнула второй раз, когда карточка всё ещё лежала у меня на ладони.

Клавдия Петровна вошла с большой корзиной под полотенцем, а внучка лет десяти тащила следом вторую, поменьше, обеими руками, и смотрела не под ноги, а на инквизиторские плащи.

Гена поднялся с табурета.

— Клаш, я это… ты прости, я…

— Дома, Гена, — она махнула рукой, не глядя на мужа. — Всё дома.

Он постоял и опять сел.

— Я ненадолго, — сказала Клавдия Петровна всем сразу, уже снимая полотенце. — Вы ж голодные, небось, с дороги-то.

Анна подошла к ней первой, помогая.

— Спасибо вам. Мы уже скоро уйдём, у нас поезд.

— Какой поезд на ночь глядя? — Клавдия Петровна выпрямилась. — Он у нас один, в пять, и тот ушёл.

— За нами отдельный подадут, — сказала Анна, взяв у внучки корзину и расставляя всё на стол.

Пожилая женщина посмотрела на Анну, потом на Захара, потом опять на плащи и поправила платок.

— Ну, раз отдельный… Вы уж не обессудьте, у нас по-простому, мы люди не благородные, без магии мы.

По-простому вышло так: чугунок варёной картошки, ещё горячей, с луком и укропом, горшок тушёной говядины под крышкой, каравай, пирожки с капустой и отдельно сладкие, с вишней, и бутыль кваса. Запах пошёл такой, что Санька громко сглотнул.

Клавдия Петровна наложила полную миску и поставила перед мужем.

— Ешь. Опять, поди, с утра ничего в рот не брал.

Гена взял ложку и так с ней и сидел.

Потом женщина подошла ко мне, поставила миску на верстак, оглядела меня с головы до ног и задержалась на ботинках не по размеру.