Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 9
Я постучал ладонью по дверце кабины.
— А ещё нужна защита. На первой машине мы использовали кровельное железо, потому что ничего другого под рукой не было. Сейчас хочется сделать лучше. Кабину надо обшить нормальными стальными листами. Крышу, заднюю стенку, двери. Лобовое и боковые стёкла тоже закрыть, оставить только щели для обзора.
Корбут задумался.
— В котельной мастерской листовая сталь оставалась, — припомнил он. — Толстая, тяжёлая. Если после взрыва не завалило и листы уцелели, для такого дела подойдёт.
— Вот её и используем.
— Но ты учти, что сталь там довольно мягкая, совсем не броня, — предупредил Максим Петрович.
— Я понимаю. От пушки она не спасёт. Да даже и от винтовочной пули — вряд ли. Но зато укроет экипаж от реактивной струи, осколков и обломков. Всё лучше, чем стекло и жесть.
— А я чего — нибудь увижу через эти… щели? — спросил подошедший Коля Баранов.
Старик посмотрел на него и усмехнулся.
— Сядешь в кабину, военный! Смотровые щели по месту разметим.
— Не волнуйся, Коля, сделаем всё по уму, — успокоил я водителя.
— А если мне снова радиатор пробьют? — нахмурился Баранов. — Я так понимаю, что если вы на кабину защиту громоздите, мне придется на передний край выезжать?
— Петрович, и приварите на радиатор лист стали, — попросил я старого мастера. — С такими щелями, прикрытыми уголками…
— Я понял, военный, — кивнул старик. — Не дурак!
На этом обсуждение закончилось. Я обозначил, что должно получиться, Максим Петрович понял задачу гораздо лучше, чем я мог бы объяснить технологию её выполнения, и через несколько минут работа над грузовиком уже началась параллельно с изготовлением самой установки.
Когда я вернулся в мастерскую, ко мне подошел Зимин.
Сержант держался бодрячком, хотя раненую руку старался лишний раз не тревожить. Несколько минут он наблюдал за вознёй вокруг рамы и направляющих, после чего перевёл взгляд на железнодорожные пути.
— Вовка, я хочу осмотреться в округе, — произнёс он. — Сидеть возле мастерской и смотреть, как другие железо варят, мне уже надоело. Станция огромная. Может еще что — нибудь интересное найду.
Предложение было разумным. Всего за двое суток обнаружились два вагона с патронами, а потом еще два с артиллерийскими снарядами и ракетами, и каждая такая находка оказывалась для обороны города чрезвычайно ценным подарком. Станция занимала огромную площадь, с множеством путей и тупиков, дебаркадерами, пакгаузами, административными зданиями и мастерскими. Последствия чудовищного взрыва сделали большую часть территории почти непроходимой, но там наверняка оставалось еще множество укромных мест. А в нашем положении и лишняя портянка могла пригодиться.
— Конечно сходи, Зима. Только ведь ты здесь первый раз, — напомнил я. — Тебе провожатый нужен.
Я увидел неподалёку Климчука и подозвал его.
— Петя, иди с сержантом Зиминым. Он хочет посмотреть, не осталось ли на станции еще чего полезного.
— Понял, — отозвался Климчук.
— Под завалы без необходимости не лезьте. Особенно ты, Зима.
Сержант недовольно посмотрел на меня.
— Вовка, рана не превратила меня в ребёнка. Я отлично соображаю.
Климчук усмехнулся, но промолчал.
Они направились к проходу между корпусами и через несколько минут исчезли за углом.
С южной окраины тяжело бухнула гаубица.
Через несколько секунд ей ответила другая.
Орудия работали почти без перерыва с самого утра, временами переходя на редкие одиночные выстрелы, а затем снова начинали грохотать чаще и тяжелее. По одному звуку невозможно было понять, кто именно стреляет и насколько далеко от городских окраин находится противник. Расстояние и городская застройка искажали звук, доносили его глухими раскатами, но направление оставалось прежним — юг.
Я постоял, прислушиваясь, ещё несколько секунд и вернулся в мастерскую.
Шесть будущих направляющих уже лежали на металлической раме и Корбут с Викентием Палычем пытались добиться идеальной параллельности, «Митька» возился с электрической частью, а Иван Кузьмич готовил очередной элемент конструкции. В воздухе пахло горячим металлом и старой смазкой. Через выбитые окна падали широкие полосы солнечного света, в которых медленно плавала пыль.
Я не успел подойти к раме.
Издалека донёсся новый звук.
Сначала он был настолько слабым, что я даже не сразу отделил его от тарахтения «САК–2». Гул приходил откуда — то сверху и быстро нарастал, становясь плотнее, тяжелее и ровнее.
Корбут тоже поднял голову.
Несколько секунд мы слушали.
— Самолёты, — определил Максим Петрович.
— Опять… — пробормотал я и направился к дверям.
Во дворе было ослепительно светло. Солнце стояло высоко, небо над Пинском оставалось почти чистым, если не считать лёгкой облачности на востоке и серого марева над южной окраиной. Гул усиливался с каждой секундой.
С запада приближались девять двухмоторных самолетов. Они шли тремя тройками, сохраняя плотный строй. Даже с приличного расстояния хорошо читались «балкенкройцы» на широких крыльях.
«Юнкерсы–88».
Полный штаффель.
Чуть выше и в стороне виднелись четыре силуэта поменьше. Две пары истребителей, привычно прикрывавших бомбардировщики сверху.
Гаврилюк вышел из мастерской следом и напряженно спросил:
— По нашу душу?
Я прикинул направление полёта.
— Пока не похоже.
«Юнкерсы» приближались к городу, но должны были пролететь севернее нас. Если, конечно, не развернутся к нам в последний момент. Хотя, что им тут бомбить? Наверняка сверху станция выглядела, как огромное черное пятно.
От брюха головных самолётов отделились маленькие тёмные точки. На мгновение они показались неподвижными, словно кто — то рассыпал в воздухе чёрные семена, а затем они начали падать вниз.
Следом высыпала свой груз вторая тройка. Потом третья.
Я машинально напряг плечи, и слегка пригнулся, ожидая взрывов. До места падения бомб было достаточно далеко, но тело отреагировало раньше разума.
— Всем в укрытие! — крикнул Гаврилюк людям, оказавшимся во дворе.
Никто не побежал, добровольцы внешне неторопливо отошли под защиту кирпичной стены.
А первые бомбы исчезли за линией домов.
На несколько секунд город словно замер.
Затем земля под ногами содрогнулась.
Над крышами один за другим поднялись серые столбы пыли, некоторые выше окружающих домов. Где — то мелькнула красноватая вспышка, через секунду там выросли клубы чёрного дыма. Следующая серия взрывов легла чуть дальше, и земля снова едва заметно вздрогнула.
Гул авиационных двигателей окутывал всё вокруг. Даже гаубицы на юге перестали слышаться.
Я стоял посередине двора и смотрел, как над центром города вырастают новые столбы дыма и пыли.
Насколько я знал, там не было никого из защитников Пинска. Вообще ничего из того, что могло бы оправдать налёт полного штаффеля. Ни войск, ни техники, ни артиллерии. Железнодорожный узел находился здесь, у нас за спиной, а основные оборонительные позиции были вынесены к окраинам.
Немцы прекрасно понимали, что делают — они бомбили жилые дома.
Гаврилюк выругался сквозь зубы.
— Суки! Там же люди.
— Твари… — прошептал я.
Больше сказать было нечего.
Мы не видели улиц и домов в момент попадания.
Не знали, куда именно легли бомбы.
Но для понимания происходящего этого и не требовалось.
«Юнкерсы» сошли с боевого курса и начали плавно отворачивать. Девять машин сохраняли строй, словно приклеенные друг к другу. Две пары «Мессершмиттов» оставались выше, не проявляя никакого интереса к земле.
Естественно, что никто им не помешал, они отработали в полигонных условиях и спокойно уходили на базу.
Гул постепенно начал затихать. И почти сразу снова послышался тяжёлый голос гаубиц.
Я продолжал смотреть на центр Пинска.
Пыль медленно оседала между крышами. Серые столбы становились ниже и прозрачнее, зато чёрный дым в нескольких местах, наоборот, густел. В одном месте он поднимался особенно быстро, закручиваясь в гигантское «веретено» — там начинался пожар.