Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 7

Я подошёл посмотреть на работу мастеров, но Корбут почти сразу отогнал меня обратно к столу.

— Не мешай мужикам, — приказал он. — Ты сейчас полезнее с карандашом.

— Я хотел проверить, — возразил я.

— Проверишь, когда будет что проверять, — отрезал Корбут.

Зимин сидел рядом и с явным удовольствием наблюдал, как Максим Петрович командует мной в собственной мастерской.

— Чего ты лыбишься, Зима? — проворчал я.

— Нравится смотреть, как тебя гоняют, Вовка, — признался он.

— Ты тоже попробуй, — предложил я.

— У меня терпения не хватит, — хмыкнул Зимин.

Я вернулся к рисунку.

Несмотря на шутки, моё физическое состояние понемногу ухудшалось. Сосредоточиться на прямых линиях оказалось сложнее, чем ожидал. Если долго смотрел вниз, начинала ныть затылочная часть головы, иногда цифры на бумаге на секунду расплывались. Приходилось откидываться назад, закрывать глаза и ждать, пока изображение снова станет нормальным.

Зимин заметил это раньше всех.

— Вовка, прекращай свою мазню, ты уже третий раз одну и ту же линию рисуешь, — тихо сказал он.

— Сейчас. Вот только закончу этот узел чертить, — попросил я.

Корбут услышал и повернулся.

— Что с тобой, военный? Голова болит? — спросил он.

— Есть немного, — признался я.

— Тогда посиди спокойно, — распорядился Максим Петрович. — Тут без тебя сейчас сварят то, что уже начертил.

— Все сегодня сговорились меня лечить, — проворчал я.

— Значит, все умнее тебя, — усмехнулся Зимин.

Спорить с такой коалицией было бессмысленно. Я отложил карандаш и несколько минут просто наблюдал за работой. В мастерской становилось жарко. Солнечные полосы перемещались по полу, за окнами всё ярче проступали кирпичные стены соседнего корпуса. «САК–2» тарахтел в соседнем помещении, сварка вспыхивала с нерегулярными интервалами, а где — то далеко, за станцией, послышались орудийные выстрелы.

Корбут действительно собрал вокруг себя отличную команду ветеранов. Все здесь знали друг друга по многолетней прежней работе. Никто не спорил, все четко выполняли распоряжения старого мастера. Максим Петрович показывал, что требуется, сварщик смотрел на заготовку, задавал пару вопросов по существу и принимался за дело. В этом было что — то удивительно успокаивающее. По городу снова стреляли, немцы могли начать новую атаку в любой момент, а внутри мастерской работники привычно и даже как — то буднично продолжали резать и варить металл. Только это изделие предназначалось не для мирного ремонта вагона или путевого оборудования, а для уничтожения врага.

Через час на полу уже лежали первые соединённые элементы рамы. Ещё не та конструкция, которую можно было ставить на грузовик, а только её основа, но мой «детский» рисунок потихоньку воплощался в реальность. Несколько заготовок для направляющих лежали рядом. Корбут несколько раз перемерил их большим складным «метром», сверяясь с чертежом, ставя отметки мелом.

— Точно шесть? — спросил он, когда я подошёл ближе.

— Шесть, — подтвердил я.

— Не захочешь через час сделать двенадцать? — подозрительно спросил Корбут.

— Не захочу, — заверил я. — На большее у нас все равно материала не хватит.

— Хорошо. Тогда делаем шесть, — кивнул Корбут.

Зимин, услышав, усмехнулся.

— Он тебя уже изучил, Вовка, — заметил Зимин.

— Петрович просто перестраховывается, — возразил я.

— А с такими доморощенными изобретателями иначе нельзя, — отозвался Корбут.

Время шло незаметно. Я несколько раз выходил во двор, чтобы подышать свежим воздухом и дать голове отдохнуть от звона металла и тарахтения агрегата. Зимин сопровождал меня только в первый раз, а потом остался внутри, потому что раненая рука тоже начинала ныть сильнее. Мы оба старались не говорить об этом слишком много, но было ясно, что утренняя «гимнастика» даром не прошла.

Ближе к полудню жара усилилась. Воздух во дворе пах гарью от разрушенной станции. Над дальними путями кружили несколько птиц, иногда садясь на покосившиеся телеграфные столбы. На южной окраине продолжали размеренно бухать гаубицы.

Я вернулся к верстаку и внёс поправки в общий чертёж. Теперь он выглядел достаточно понятно, чтобы Корбут мог продолжать без моих постоянных пояснений. Шесть направляющих, общая металлическая рама, примерное место установки в кузове, электрическая система пуска. Никакой красоты, только чистая целесообразность с учетом того, что можно было собрать здесь и сейчас.

— Оставь, военный, — сказал Корбут, забирая лист. — Остальное мы сами доточим напильниками по месту.

— Главное, не меняйте направление полёта на обратное, — пошутил я.

— Если надоест твоя болтовня, подумаю, — усмехнулся Максим Петрович.

Зимин рассмеялся.

— Мне здесь нравится всё больше, — признался Зимин.

Я хотел ответить, но со станции донёсся рокот двигателя.

Звук приближался по разбитому проезду между корпусами. Я выглянул через ворота и увидел знакомый «ЗиС–5», тот самый, из нашей колонны, которому при прорыве досталось больше всех — на решетке радиатора были видны следы от осколков. За рулём сидел молодой водитель Коля Баранов.

«Захар» развернулся перед мастерской и замер возле стены. Из кабины первым выбрался Смирнов. За ним из кузова спрыгнули Гаврилюк и Климчук.

Я пошел им навстречу, и тут увидел ещё двоих.

Они сидели ближе к переднему борту и сейчас медленно поднимались. Оба были в грязной, местами порванной форме. На воротниках потемневших от пота гимнастёрок виднелись черные петлицы со скрещенными топорами. Один из сапёров повернулся лицом, и я узнал его — старшина Рябов.

От неожиданности я просто остановился как вкопанный.

Последнее, что мы знали о нём, относилось к вчерашнему прорыву немецкой мобильной группы. Сапёры взорвали мины на маршруте противника и уничтожили один танк. После боя они пропали. Прошли почти сутки, и за всё это время никто не смог сказать, жив Рябов или нет.

А теперь он стоял во дворе мастерской, грязный, осунувшийся, с порванным рукавом гимнастёрки, но живой.

Зимин появился у меня за плечом и тоже замер.

— Старшина Рябов? — недоверчиво произнёс он.

Смирнов заметил нас и махнул рукой.

— Старшина и его боец час назад вышли к позициям Максимова, — сказал лейтенант, когда мы подошли. — Их там накормили, дали немного прийти в себя. Я решил сразу привезти сюда.

Рябов посмотрел на меня и впервые улыбнулся.

— Живой, значит, — сказал я, протягивая руку.

— Как видишь, — ответил старшина и крепко пожал её.

— Мы уже не знали, что думать, — признался я.

Зимин подошёл следом и протянул здоровую руку.

— Рад видеть, старшина, — сказал сержант. — Действительно рад.

— Взаимно, — ответил Рябов. — Смотрю, вас двоих тоже неплохо потрепало.

— Мы от тебя решили не отставать, — пошутил Зимин.

Второй сапёр стоял рядом, слушая разговор. Лицо у него было серым от усталости, глаза глубоко запали. Он держался на ногах уверенно, но по тому, как осторожно переносил вес, было понятно, что путь дался ему тяжело.

Я посмотрел на Рябова.

— Что у вас произошло? — спросил я. — После подрыва мы о вас вообще ничего не слышали.

Улыбка исчезла с лица старшины. Он оглянулся на своего бойца, задержал на нём взгляд и только потом ответил.

— Мы все — таки раздобыли взрывчатку и подготовили для немцев большой сюрприз, — начал Рябов. — Они въехали на заминированный участок, я замкнул цепь. Рвануло мощно. Один танк так и вообще на месте подпрыгнул метра на два! Как досталось остальной технике, точно не скажу. Смотреть было некогда. Грузовики остановились, пехота посыпалась с них, мы сразу начали отходить.

— Если бы не вы, немцы сразу бы прорвались в центр города, — сказал Смирнов. — А так — мы успели их перехватить на окраине. И, в итоге, отогнать.

— Значит, не зря мы в том поле три дня сидели, — ответил Рябов. — Жаль только, что не все смогли оттуда вернуться.

Он говорил спокойно, почти без интонации, но усталость ощущалась даже в голосе.