Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 51

Я поднес руки к глазам. Белые бинты уже перестали быть белыми. После душа ткань отсырела, потом высохла прямо на руках и теперь выглядела серо-бурой. Утром я на это внимания почти не обратил: холодная вода, чистая форма и внезапно навалившийся сон волновали гораздо больше. Сейчас же результат собственного легкомыслия выглядел достаточно красноречиво.

— Ну, вот и получишь от Елизаветы Игоревны хороших люлей, — пробормотал я себе под нос и осторожно сел.

Автомат стоял там же, где я оставил его — возле стены. Новая гимнастёрка за время сна успела изрядно помяться, но всё равно выглядела почти парадной по сравнению с тем окровавленным тряпьём, в котором я приехал сюда утром. Два рубиново — красных треугольника на каждой петлице тоже остались на месте. Я провёл пальцами по воротнику, машинально проверяя, насколько крепко Катя их установила, и усмехнулся. Держались лучше, чем всё остальное во мне.

Поднявшись, я застегнул ворот, поправил ремень, взял автомат и вышел в коридор. Сделать удалось всего несколько шагов.

Елизавета Игоревна появилась из соседней двери именно в тот момент, когда я уже почти решил, что удастся покинуть госпиталь без повторной встречи с главным врачом. Корсакова несла небольшой металлический лоток, на котором лежали какие — то инструменты, увидела меня, остановилась и сразу перевела взгляд на руки. Выражение её лица изменилось настолько быстро, что мне захотелось спрятать кисти за спину, но было поздно.

— Красавчик, стой! — потребовала она, прищурившись. — Руки покажи.

— Елизавета Игоревна, я как раз собирался зайти попрощаться, — попытался я отвлечь внимание, хотя прекрасно понимал бесперспективность подобной тактики.

— Конечно собирался, — язвительно протянула Корсакова, поставила лоток на стоявший возле стены столик и протянула ладонь. — Руку давай. Левую сначала.

Я покорно вытянул кисть.

Елизавета Игоревна взялась за край бинта двумя пальцами, провела по нему, затем посмотрела на меня так, словно лично застала за попыткой сжечь госпиталь.

— Ты их намочил.

Это был не вопрос.

— Немного, — осторожно признался я.

— Немного? — переспросила она с таким искренним возмущением, что проходивший в дальнем конце коридора человек невольно обернулся, хотя до нас было метров двадцать. — Я тебе зачем утром перевязку делала? Чтобы ты через полчаса полез вместе с повязками под воду?

— Не через полчаса. Почти сразу, — попытался пошутить я.

Корсакова медленно прикрыла глаза.

— Вот сейчас мне значительно полегчало, — проговорила она, снова посмотрев на меня. — Значит, ты не просто испортил свежую перевязку, а сделал это немедленно. Исключительная безалаберность.

— Елизавета Игоревна, я был весь в крови, грязи и пыли, — напомнил я, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица. — Там половина немца на моей гимнастёрке осталась. Не мог же я в таком виде по городу ходить.

— Ты мог помыться и не мочить руки, — возразила Корсакова, разворачивая меня в сторону перевязочной. — Или хотя бы попросить кого — нибудь помочь. Но зачем делать просто, если можно сначала устроить себе неприятности, потом приехать ко мне, получить лечение, а через несколько минут проверить, насколько у меня крепкие нервы?

— Я никого не хотел беспокоить.

— В перевязочную! — оборвала она мою попытку продолжить спор. — И не вздумай сейчас напоминать, что тебя ждут в штабе. Пять минут генерал Недвигин без тебя переживёт. А если не переживёт, я лично принесу ему извинения.

Пришлось снова пройти в знакомое помещение. За несколько часов здесь ничего не изменилось, только солнечного света стало больше, и металлические поверхности инструментов ярко блестели возле окна. Я положил автомат рядом со стулом, уселся, а Елизавета Игоревна начала разматывать повязку на левой руке, недовольно покачивая головой каждый раз, когда обнаруживала очередной отсыревший слой.

— Вода хоть чистая была? — поинтересовалась она, снимая последний виток бинта.

— Душевая госпиталя, — напомнил я. — Откуда там грязной воде взяться?

— Я уже ничему не удивляюсь, — проворчала Корсакова и внимательно осмотрела прокушенную ладонь. — Хорошо хоть не полез в Припять купаться.

Она повернула кисть к свету, осторожно раздвинула пальцы, надавила рядом с одной из ранок и удовлетворённо кивнула. По крайней мере, лицо её немного смягчилось.

— Увеличения опухоли не вижу, краснота тоже дальше не пошла. Болеть сильнее стало?

— Нет. Скорее наоборот.

— Это не значит, что можно перестать следить за раной, — предупредила Елизавета Игоревна, доставая чистый бинт. — Укус человеческий, да ещё в ладонь. Сегодня всё спокойно, а завтра можешь проснуться с такой рукой, что пальцы не согнёшь. Поэтому любые изменения сразу показываешь врачу. Не ждёшь, не думаешь, не проверяешь, пройдёт ли само.

— Понял.

— Ты утром тоже всё понял, — заметила она. — А потом пошёл купаться вместе с повязками.

— Это другое.

— Разумеется, — согласилась Корсакова. — У тебя, красавчик, похоже, всегда всё другое.

Она не стала снова заливать укусы перекисью, чему я был искренне рад. Просто осторожно обработала кожу вокруг ран йодом, и начала бинтовать кисть, оставляя пальцы свободными. Делала она это быстро, привычно, почти не глядя на рулон в своих руках, и уже через минуту левая кисть снова выглядела так, как должна выглядеть после нормальной перевязки, а не после купания в холодной воде.

— Правую, — потребовала Елизавета Игоревна.

Я послушно протянул вторую руку.

Порезы её тоже удовлетворили. Она заставила меня несколько раз согнуть пальцы, внимательно посмотрела, как двигаются сухожилия под кожей, и только после этого наложила новую повязку.

— Всё, — объявила главврач, завязывая последний узел. — Теперь можешь отправляться оборонять Пинск. Но желательно следующие несколько часов не купаться, не лазать руками в землю, не драться с немцами голыми руками и вообще по возможности использовать голову по назначению.

— Постараюсь.

Корсакова подозрительно прищурилась.

— Автомат забери! — сказала она и поднялась. — А то ещё оставишь, потом решишь, что это я виновата.

Я подхватил оружие и вышел вместе с ней в коридор. Возле окна стояла Катя, перебирая сложенные на подоконнике чистые полотенца. За время моего сна она окончательно пришла в себя: волосы были аккуратно убраны под косынку, халат застёгнут до самого верха, на лице уже не осталось утренней сонливости. Услышав наши шаги, девушка обернулась и сначала посмотрела на Елизавету Игоревну, потом на мои руки.

— Опять перевязывали? — удивилась она.

— Твой подопечный решил проверить, насколько быстро можно испортить мою работу, — возмущённо пояснила Корсакова. — Оказывается, очень быстро.

Катя перевела взгляд на меня.

— Вы всё — таки намочили бинты?

— Совсем немного, — вздохнул я.

— Не слушай его, Катюша, — посоветовала Елизавета Игоревна. — У этого красавчика слова «немного», «ничего страшного» и «само пройдёт» давно нужно занести в список медицинских противопоказаний.

— Я обязательно запомню, — улыбнулась Катя.

— Вот и замечательно. А мне работать надо, — Корсакова посмотрела на меня напоследок. — И ты, красавчик, тоже не задерживайся. Раз уж тебя генерал ждёт.

— Спасибо, Елизавета Игоревна.

— До вечера желательно не возвращайся, — напутствовала она и направилась по коридору.

Я проводил её взглядом и повернулся к Кате.

Девушка уже не улыбалась. Она несколько секунд внимательно смотрела на меня, словно пыталась запомнить чистую гимнастёрку, новые петлицы и свежие повязки именно в таком виде, пока очередной немец не внёс в эту картину свои исправления. Во взгляде было что — то, чего утром я не заметил, то ли из — за усталости, то ли потому, что тогда Катя сама едва проснулась. Не тревога медсестры за пациента, не обычное любопытство. Просто внимательность молодой девушки к мужчине, который почему — то оказался для неё интереснее остальных.