Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 49

— Попробовали бы вы её остановить, — усмехнулся я. — Она заявила, что вооружённые красноармейцы рядом только внимание привлекут. И, если честно, спорить с ней было трудно.

— Это на неё похоже, — вздохнула Елизавета Игоревна, и на лице впервые появилась настоящая, хоть и усталая улыбка. — Всю жизнь делает ровно то, что сама считает правильным. Даже если вокруг десять человек объясняют обратное.

Я давно хотел задать вопрос и теперь решил воспользоваться моментом.

— Елизавета Игоревна, а вы вообще откуда друг друга знаете? — поинтересовался я. — Когда вы встретились, мне показалось, что вы давно друг друга знаете. Но она деревенская бабка — повитуха, а вы — главный врач городского госпиталя.

Корсакова аккуратно отделила присохший к коже участок бинта, заставив меня поморщиться, после чего бросила грязную ткань в металлический таз.

— Вместе учились, — пояснила она. — В Петербурге, в Женском медицинском институте. На одном курсе. Тогда мы обе были значительно моложе, обе считали себя очень умными и обе совершенно не умели молчать, когда видели чужую глупость.

— Вы с тех пор почти не изменилась, — заметил я.

— Ксюшка тоже, насколько я понимаю, — парировала Елизавета Игоревна. — Только седины прибавилось. Мы несколько лет учились рядом, на практику вместе ходили, экзамены сдавали. Потом мировая война, революция, нас растащило в разные стороны. Я ничего о ней не слышала, а тут она внезапно появляется на крыльце моего госпиталя. Можешь представить моё удивление.

— Представляю, — улыбнулся я. — У неё, по — моему, было примерно такое же лицо.

— Не сомневаюсь, — фыркнула Корсакова и наконец полностью сняла повязку. — А теперь хватит отвлекать врача семейными историями. Что это у тебя такое?

Она взяла мою левую кисть обеими руками и повернула к свету. Неровные дуги от укуса выглядели гораздо хуже, чем ощущались. Кожа вокруг них распухла, края нескольких «проколов» покраснели. До этого, под бинтом, я почти не думал о внешнем виде, а теперь сам невольно скривился.

— Немец укусил, — объяснил я.

Елизавета Игоревна медленно подняла глаза.

— Немец тебя укусил? — переспросила она таким тоном, будто хотела убедиться, что я не шучу.

— Пришлось рот рукой зажать, — пояснил я. — Он тревогу поднять пытался.

— Великолепно, красавчик, просто великолепно, — пробормотала Корсакова, рассматривая кисть. — Человеческий укус, да ещё в руку. Во рту у любого человека бактерий хватает на целый медицинский справочник, а уж когда этот человек несколько дней лазает по лесам, неизвестно чем питается и неизвестно когда последний раз чистил зубы… Ты хоть понимаешь, какую дрянь можно получить из такой ерунды?

— Теперь начинаю догадываться, — признался я.

— Промывать будем основательно! — пообещала она, пододвигая ближе большой, почти поллитровый флакон с ясно видимой на этикетке надписью «Перекись водорода 3 %».

Елизавета Игоревна щедро смочила тампон перекисью и принялась промывать прокушенную ладонь. Жидкость запенилась в ранках, и меня так обожгло, что я резко втянул воздух. Я ожидал, что будет неприятно, но не настолько. В прокушенной ладони словно вспыхнул маленький костёр, огонь пробежал по пальцам и добрался до запястья. Я машинально попытался отдёрнуть руку, однако Корсакова удержала кисть неожиданно крепко.

— Не дёргайся, герой, — строго предупредила она. — Немца терпел — теперь меня потерпишь. Я хотя бы не кусаюсь.

— Это радует, — выдавил я сквозь зубы. — А предупреждать заранее нельзя?

— Можно, — невозмутимо согласилась Елизавета Игоревна. — Но тогда ты бы заранее начал дёргаться.

Она продолжала очистку методично, не обращая внимания на мои попытки изображать человека, которому совершенно не больно. При хорошем освещении обнаружилось, что немец прокусил кожу в нескольких местах, а во время последующей борьбы ранки успели растянуться. Корсакова промыла каждую, внимательно осмотрела края, ещё раз обработала и только после этого занялась правой рукой. Здесь всё выглядело гораздо спокойнее: два глубоких, но ровных пореза, которые почти сразу закрылись, но снова раскрылись во время ночной перестрелки. Елизавета Игоревна отнеслась к ним так же серьёзно, тщательно очистила и обработала, несколько раз заставив меня разогнуть и согнуть пальцы.

— Сухожилия, похоже, не задеты, повезло, — наконец заключила она, отпуская правую кисть. — Пальцы двигаются нормально, чувствительность есть. На левой тоже пока ничего страшного не вижу, но за укусом следи особенно внимательно. Если опухоль увеличится, появится жар, краснота поползёт дальше или начнёт дёргать сильнее — сразу ко мне. Не через сутки, не когда рука станет размером с сапог, а сразу. Понял?

— Понял, — заверил я. — Сразу.

— Я запомнила, — предупредила Корсакова. — Потом не рассказывай, что не слышал.

Она начала накладывать новые повязки. Теперь, когда раны были очищены, бинты легли значительно аккуратнее прежних. Елизавета Игоревна оставила пальцы свободными, несколько раз проверила, не слишком ли туго затянула ткань, и только после этого отпустила руки. Я поднял их перед собой. Вид получился почти праздничный — две одинаково белые кисти.

— Красиво, — оценил я. — Теперь хоть на парад.

В этот момент дверь перевязочной приоткрылась, и внутрь заглянула Катя. Девушка выглядела так, будто проснулась буквально несколько минут назад: глаза ещё сонно щурились от яркого утреннего света, волосы под косынкой были убраны кое — как, на щеке виднелся след от подушки. Белый халат она застегнула не на все пуговицы и, похоже, только по дороге сюда сообразила, что уже окончательно проснулась. Увидев меня на стуле возле Елизаветы Игоревны, Катя сначала остановилась, потом широко раскрыла глаза.

— Володя? — удивлённо произнесла она и сразу вошла в комнату. — Вы откуда здесь взялись?

— Доброе утро, Катя, — поприветствовал я её. — Как видите, вернулся.

Она подошла ближе и только теперь заметила, в каком состоянии находится гимнастёрка.

— Господи, да вы весь в крови! — испугалась девушка, окончательно проснувшись. — Вас ранили?

— Не пугайся, Катюша, — вмешалась Корсакова, завязывая последний узел на повязке. — Наш красавчик сегодня в основном украшен чужой кровью. Собственной ему показалось мало, поэтому решил добавить для убедительности.

— Елизавета Игоревна преувеличивает, — возразил я. — Ничего серьёзного.

— Он немцу рот рукой затыкал, — спокойно сообщила главврач. — И тот его покусал, представляешь?

Катя несколько секунд ошарашенно молчала.

— Я даже спрашивать не буду, что вы там делали, — пробормотала девушка и покачала головой. — А Слава где? Вы ведь вместе уезжали.

— На хуторе остался, — ответил я. — Он и остальные ребята встретят двадцать восьмой полк и проведут его через болото. Мы Бондаренко нашли. Если всё нормально пойдёт, к вечеру полк должен выйти к Пинску.

Сонливость окончательно исчезла с Катиного лица.

— Нашли? — обрадованно переспросила она. — Вот это хорошая новость.

Елизавета Игоревна закончила убирать инструменты и повернулась ко мне.

— Всё, красавчик, я тебя пока отпускаю, — объявила она. — Но только пока. Ещё раз повторяю: за левой рукой следи. И не надо геройствовать, если начнёт воспаляться. Ты уже достаточно доказал окружающим, что умеешь находить неприятности.

— Спасибо, Елизавета Игоревна, — поблагодарил я и поднялся со стула. — Постараюсь хотя бы до обеда никого больше руками не трогать.

— Было бы неплохо, — одобрила Корсакова. — Хотя теперь ты меня уже ничем не удивишь.

Она направилась к двери, а Катя ещё раз оглядела меня с головы до ног. При утреннем свете особенно хорошо стало видно, насколько отвратительно выглядит форма. Бурые пятна покрывали грудь, рукав и бок гимнастёрки, на брюках тоже засохла грязь, а после леса, ручья и ночной дороги от меня, вероятно, пахло далеко не свежестью.

— Володя, вам бы помыться, — заметила Катя, чуть сморщив нос. — И форму эту лучше больше не надевать.