Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 45

Ответный выстрел прогремел правее первого голоса. Потом второй, ещё немного дальше. Пули прошли мимо, одна с сухим треском сбила кору с дерева у меня над головой. Я не стал ждать следующей и рванул в глубину леса, петляя между соснами. Автомат болезненно дёрнулся в руках. Левая ладонь сразу напомнила об укусе, будто немец снова сомкнул на ней зубы, правая отозвалась острым жжением в порезанных пальцах. Пока просто шёл, бинты почти не мешали, но стоило крепко сжать оружие, как под ними всё ожило. Я пробежал шагов тридцать, присел за толстым стволом и перевёл дыхание.

Немцы стреляли туда, где видели меня в последний раз. Один карабин бахнул почти с дороги, второй чуть глубже. Ещё через несколько секунд прозвучал третий выстрел, но он пришёл примерно с того же направления, поэтому понять количество противников только по звуку было трудно. Автоматического огня противник не открыл. Это уже радовало. Судя по всему, пост вооружён обычными «Маузерами 98k», а значит, в темноте на ближней дистанции преимущество оставалось за мной, если не позволить им спокойно целиться.

Я осторожно выглянул из — за ствола. Впереди ничего не было видно, только дорога местами светлела между деревьями. Один немец снова выстрелил, и короткая вспышка сразу выдала позицию. Я сместил автомат, прижал приклад к плечу и дал туда две короткие очереди. Отдача сама по себе почти не ощущалась, но обе руки словно охватило огнём. Правая кисть особенно неприятно отозвалась при попытке сильнее сжать рукоять. Пришлось сразу ослабить хват, иначе пальцы начинали дрожать.

Из темноты донёсся стон. Кто — то закричал по — немецки, быстро и сердито. Я разобрал только имя, кажется, Курт, остальное утонуло в звуках ещё двух винтовочных выстрелов. Пули снова прошли мимо, потому что после своих очередей я уже сместился вправо и теперь лежал за другим деревом.

Лоб в лоб перестреливаться с несколькими солдатами не имело никакого смысла. Их больше, и рано или поздно хоть одна пуля найдёт цель просто по случайности. Поэтому я начал уходить в сторону, постепенно описывая дугу. Бежал только первые двадцать метров, потом перешёл на осторожный быстрый шаг. Ночью любой сухой сучок под сапогом звучал слишком громко, и я старался выбирать участки, где земля была покрыта хвоей. Дорога оставалась справа, иногда её сероватая полоса мелькала между деревьями. Главное — не потерять её и одновременно выйти немцам сбоку, а лучше в тыл.

Позади ещё несколько раз хлопнули карабины. Стреляли уже реже, видимо, немцы тоже поняли, что я ушёл с первоначального места, и теперь пытались определить новую позицию. Один из них что — то крикнул остальным. Второй ответил. Голосов я услышал два, но это ещё ничего не означало: кто — то мог просто молчать.

Через несколько минут я оказался примерно на одной линии с ними, но глубже в лесу. Здесь дорога почти не просматривалась. Я остановился, присел, прислушался. Ветки шумели слабо, ветер почти стих. Потом справа раздался характерный металлический щелчок — передёрнули затвор карабина. Значит, один немец совсем близко.

Я начал медленно приближаться, держа автомат наизготовку, прикладом к плечу. От этого обе руки снова заболели. Левой удерживать цевьё было особенно неприятно: прокушенная перепонка между пальцами находилась как раз там, где кожа постоянно натягивалась. При каждом движении казалось, что края раны расходятся заново. Но бросить оружие или держать его одной рукой было ещё хуже, поэтому пришлось терпеть.

Впереди между стволами возник тёмный силуэт. Немец стоял почти боком ко мне, прижавшись к дереву, и смотрел в сторону дороги. Карабин держал перед собой. До него было метров пятнадцать, не больше. Я поднял автомат и дал короткую очередь. Силуэт дёрнулся, ударился плечом о ствол и исчез в траве.

Почти сразу справа блеснула вспышка выстрела.

Я увидел ее краем глаза и инстинктивно пригнулся. Пуля ударила в сосну передо мной, кора брызнула в лицо мелкой щепой. Отступать назад не хотелось, поэтому я перекатился за соседнее дерево, поднялся на колено и выстрелил туда, где увидел вспышку. Первая очередь ушла чуть в сторону, вторая легла ниже. Кто — то коротко вскрикнул и замолчал.

После этого наступила тишина.

Я не торопился.

Сместился еще правее, сменил магазин на полный, пригнулся за деревом, прислушался и подождал. Минуты в таких ситуациях растягиваются странно. Кажется, что прошло пять, потом понимаешь — на самом деле секунд двадцать. Ни одного движения. Ни голоса. Ни щелчка затвора.

Двоих я мог снять первыми очередями, ещё двоих сейчас. Если врагов больше — остальные затаились.

Я начал обходить место ещё шире. Теперь двигался почти параллельно дороге, но уже с противоположной стороны от той позиции, где немцы встретили меня окриком. Через несколько десятков метров снова приблизился к кустам. Там «крестом» раскинулся первый. Форма сливалась с землёй, но светлая кожа рук и лица хорошо выделялась в темноте. Рядом валялся карабин.

Второго нашёл чуть дальше. Он лежал среди кустов лицом вниз.

Третий скорчился у сосны.

Четвёртый нашелся метрах в двадцати от дороги. Видимо, именно он пытался сместиться в лес и поймать меня на обходе.

Больше никого не было.

Четыре человека.

Я выпрямился и только теперь позволил себе нормально вдохнуть. Весь бой занял совсем немного времени. С первого «Halt!» до последнего выстрела прошло максимум минут десять, скорее меньше. Но руки после этих десяти минут болели значительно сильнее, чем после нескольких часов ходьбы. Левая повязка заметно потемнела, правая тоже намокла там, где бинт закрывал порезанные пальцы.

Я присел возле первого убитого и на ощупь вытащил из внутреннего кармана мундира перевязочный пакет. Затем обошел остальных. Четырёх пакетов должно было хватить мне с запасом.

Кроме них я забрал «зольдбухи». В темноте прочитать содержимое было невозможно, поэтому даже не пытался раскрывать документы. Просто сложил их за пазуху, чтобы позже, уже при свете, посмотреть номер части (фамилии и имена меня не особо интересовали). Оружие, патроны и личные вещи я не трогал — тащить на себе лишнее железо после ночной перестрелки было бы откровенной глупостью.

Я отошёл от дороги на несколько метров, сел под деревом и занялся руками. Старый бинт на левой ладони пришлось разматывать медленно. В нескольких местах ткань присохла к ране, и каждый оторванный участок отдавался резкой болью. Свежий бинт лёг плотнее и аккуратнее.

Правая рука выглядела лучше, но порезы на первых фалангах мизинца и безымянного пальца тоже раскрылись. Когда держал автомат, именно эти пальцы сильнее всего сжимали рукоять, поэтому кровь снова проступила через бинт. Второй пакет ушёл на правую кисть. Перевязывать её левой рукой было неудобно, но теперь я хотя бы делал это не второпях и не скользкими от крови пальцами. Получилось не идеально, зато надёжно. Два оставшихся пакета я убрал в карман на будущее.

После перевязки стало заметно лучше. Боль никуда не исчезла, но свежий бинт не позволял коже расходиться при каждом движении пальцев. Я поднялся, проверил автомат, поправил ремень и уже собрался возвращаться на дорогу, когда заметил за кустами странную тёмную массу.

Сначала решил, что это просто особенно густая группа деревьев. Но форма была слишком ровной. Подойдя ближе, нащупал рукой холодный металл.

Машина. Небольшой грузовик.

Немцы спрятали его основательно. Загнали между кустами и небольшими соснами, сверху на капот и кабину набросали свежесрезанные ветки, часть воткнули вдоль бортов. С дороги в темноте увидеть машину было почти невозможно. Я начал снимать маскировку и постепенно разглядел открытый кузов, двойной задний мост, круглые передние крылья и характерную форму кабины.

«Praga RV».

Двухтонный чешский грузовик — подарок Вермахту от «героических пролетариев» завода «ЧКД», которые, по слухам, в знак протеста выходили на работу в черных рубашках, но ни разу не пропустили смену.

Я даже усмехнулся.