Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 44
Последняя машина отличалась силуэтом. Катков ходовой части шесть, а не восемь, на башне чуть меньшего размера крупная буква «R». Командирская «тройка».
Это означало, что кроме девяти машин, которые проехали по дороге мимо меня, в роще уже находились ещё четыре. Когда они появились и откуда пришли, определить было невозможно. Может, стояли здесь с утра. Для доклада это не имело значения. Важен был итог.
Тринадцать танков.
Дальше я начал считать бронетранспортёры. Они стояли несколько глубже, частью за танками, частью у другого края рощи. Первый «Sd.Kfz. 251» нашёлся легко, второй почти перекрывал его, третий виднелся между двумя соснами. Потом пришлось долго смотреть на тёмные пятна в глубине, отделяя машины от обычной тени. Четвёртый, пятый, шестой. Ещё один находился ближе к дороге. Восьмой я заметил только после того, как между деревьями прошёл солдат и на несколько секунд обозначил масштаб машины.
Восемь бронетранспортёров.
С пехотой оказалось сложнее всего. Люди постоянно двигались, часть находилась между машинами, часть сидела или лежала в тени, кого — то закрывали стволы деревьев и корпуса танков. Я не пытался считать по головам, а прикидывал «на глазок» скопления. Возле танков находилось несколько десятков человек. У бронетранспортёров ещё больше. В глубине рощи просматривались две крупные группы. Часть солдат вообще могла оставаться вне поля зрения.
Пехотинцев было около трёхсот.
Плюс — минус несколько десятков, точное количество всё равно не уточнить.
Я снова медленно осмотрел рощу. Немцы сидели спокойно и ждали дальнейших приказов.
Руки продолжали болеть, особенно левая, где под бинтом пульсировал укус. Горло саднило при каждом вздохе. Спина напоминала о рукоятке автомата. Но всё это постепенно отодвигалось куда — то на второй план, потому что цифры, которые я только что получил, складывались в очень неприятную картину.
Тринадцать танков.
Восемь бронетранспортёров.
Около трёхсот пехотинцев.
Я слишком хорошо знал, кто сейчас защищает Пинск. Люди, которые уже несколько суток не выходят из боя. Остатки подразделений. Вооруженные лишь винтовками и пулеметами. Не считая двух «полковушек» и нашей доблестной «Надюши». Даже обычных гранат и тех нет.
Против пехоты ещё можно держаться.
Против нескольких бронемашин можно придумать минную засаду.
Но тринадцать танков, восемь бронетранспортёров и несколько сотен пехотинцев — это огромная сила, способная проломить любой участок обороны.
У защитников Пинска против них почти нет шансов.
Глава 17
Оставаться возле рощи больше не имело смысла. Всё, за чем я сюда полез, уже выяснено, количество и расположение вражеской техники установлено, а ещё десять или двадцать минут наблюдения вряд ли дадут что — то принципиально новое. Зато вероятность того, что кто — нибудь вспомнит про выставленный у ручья «секрет», становилась с каждой минутой всё выше. Смену могли прислать в любой момент.
Я осторожно отполз назад, не поднимая головы выше травы, потом, когда кусты окончательно скрыли меня от рощи, перевернулся на бок и начал спускаться к ручью. До Пинска отсюда было около двадцати километров, почти напрямую, и возвращаться за «Цюндаппом», потом делать крюк к хутору, искать своих, ждать прохода через гать и только после этого двигаться к городу было просто глупо. Я вполне мог пройти эти двадцать километров пешком и до рассвета оказаться у Недвигина, а сейчас каждая сэкономленная минута имела большое значение.
Спустившись к воде, я пошёл не обратно к Клённикам, а в противоположную сторону. Именно оттуда несколько дней назад наша группа подошла сюда со стороны Пинска. Тогда мы разгромили небольшой немецкий отряд и захватили броневик. Маршрут запомнился хорошо, поэтому долго разбираться, куда поворачивает ручей и где удобнее выйти к дороге, не требовалось. Вода уже казалась почти чёрной, хотя над верхушками деревьев ещё сохранялась узкая светлая полоса вечернего неба. Ивы над руслом постепенно превращались в тёмные пятна, отдельные ветки различались только на фоне неба, а песчаное дно, хорошо видимое днём, теперь угадывалось по более светлому цвету под ногами. Я двигался быстро, почти не прислушиваясь к собственным шагам, потому что журчание воды всё равно перекрывало тихий плеск сапог, и только время от времени останавливался, чтобы понять, не донеслось ли из рощи чего — то необычного.
Ничего необычного не происходило. Моторы там не запускали, криков не слышалось, выстрелов тоже. Видимо, «секрет» пока никого не заинтересовал, и это давало мне необходимый запас времени. Прокушенная левая ладонь неприятно пульсировала под бинтом, правая тоже ныла там, где пальцы соскользнули на лезвие финки, но на ходьбу это никак не влияло. После нескольких часов лежания на земле движение, наоборот, воспринималось почти как отдых. Спина постепенно перестала болеть, ноги работали легко, дыхание выровнялось. Горло после удушения саднило, особенно когда приходилось глубоко вдохнуть, но это тоже было скорее напоминанием о недавней драке, чем настоящей помехой. Если бы не кровь на гимнастёрке и обе перебинтованные кисти, я бы вообще мог убедить себя, что последние полчаса просто приснились.
Русло постепенно отворачивало от холма и вело туда, куда мне было нужно. Через некоторое время показалось знакомое место, где один берег становился ниже, а между деревьями начинался редкий участок леса. Именно здесь несколько дней назад мы спускались к воде, двигаясь к роще с противоположной стороны. Я задержался у берега, вслушался в темноту и, не обнаружив ничего подозрительного, выбрался наверх. В лесу становилось темнее буквально на глазах. Пока я шёл по ручью, над головой ещё можно было различить небо, а теперь между стволами уже лежала почти сплошная тень, только на западе за деревьями сохранялся слабый остаточный свет. До дороги оставалось недалеко, и минут через десять впереди проступила неширокая серая полоса, чуть светлее окружающего леса.
К этому времени прятаться между деревьями уже не было смысла. Сумерки быстро переходили в ночь, и идти по ровной поверхности можно было почти вдвое быстрее, чем пробираться через лес. Я вышел на дорогу и сразу сместился к самому краю, где ветви кустов почти касались плеча. Никаких кюветов здесь не было, только сухая лесная земля, две хорошо накатанные колеи и неровная полоса травы между ними. Справа и слева подступали деревья, местами настолько близко, что крупная машина прошла бы, задевая ветки, а я мог в любой момент сделать два шага и исчезнуть в темноте.
Первые километры промелькнули совершенно спокойно. Я держал быстрый, но ровный темп, при котором можно двигаться часами, не сбивая дыхания, и постепенно перестал оглядываться назад. Роща осталась далеко, Клённики тоже, а Пинск с каждым шагом становился ближе. Над деревьями уже проступили первые звёзды, но под кронами от этого светлее не стало. Лесная дорога тянулась вперёд ровной полосой, иногда плавно поворачивала, иногда несколько сотен метров шла почти прямо. Днём я наверняка узнал бы какие — то ориентиры, но ночью все сосны становились одинаковыми, и только общее направление не вызывало сомнений.
Через некоторое время стало совсем темно. Остаточный свет над западным краем леса исчез, дорога теперь различалась только потому, что её поверхность была чуть светлее земли под деревьями. Глаза привыкли быстро, и этого вполне хватало, чтобы не спотыкаться. Я уже прикинул, что прошёл километра три, может немного больше, когда дорога начала плавно изгибаться. Слева к ней почти вплотную подходили густые кусты, справа стояли более редкие сосны. Никаких признаков присутствия людей я не заметил. Ни запаха, ни разговора, ни металлического блеска. Поэтому продолжал двигаться тем же шагом, лишь машинально взяв автомат поудобнее.
— Halt! — внезапно рявкнули из темноты слева.
Окрик ударил настолько неожиданно, что я не успел ни испугаться, ни задуматься. Тело среагировало само. Я резко отступил вправо, присел на колено, одновременно стаскивая автомат с плеча, развернулся на голос и дал короткую очередь в ту сторону, где между кустами мелькнуло какое — то движение. Вспышки перед стволом на мгновение высветили листья и тонкие ветки, потом темнота снова сомкнулась, но почти сразу из кустов донёсся крик и тяжёлый шорох, будто кто — то рухнул на землю.