Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 43

Я непроизвольно выгнулся.

Этого оказалось достаточно.

Немец навалился сверху, коленом прижал мне бедро и обеими руками схватил за горло.

Пальцы сомкнулись.

Сначала я ещё мог вдохнуть немного воздуха. Потом хватка усилилась, большой палец болезненно вдавился под челюсть, и дыхание исчезло почти полностью. Я ухватился за его запястья, пытаясь разжать пальцы, но левую кисть прострелило болью, а правая никак не могла найти нормального упора. Немец лежал почти всем весом на моей груди и душил не вытянутыми руками, как в кино, а навалившись сверху, используя массу тела.

Я попытался ударить коленом.

Получилось только слегка толкнуть его в бок.

Он даже не дернулся.

Перед глазами начали расползаться тёмные пятна. В ушах появился глухой низкий шум, похожий на работу реактивного двигателя. Я снова дёрнул его руки, но силы уходили слишком быстро. Лицо немца находилось совсем близко: красное, мокрое от пота, со сбитым носом и кровью на губах. Он тяжело дышал через рот и больше не пытался кричать. Теперь тревога ему была не нужна. Он хотел сначала закончить со мной.

Тогда я вспомнил про финку.

Правая рука отпустила его запястье и поползла вниз. Пришлось почти выворачивать плечо, потому что немец продолжал давить сверху. Пальцы скользнули по брючине, нашли край голенища сапога, нащупали рукоять ножа.

Размахнуться было невозможно. Между нами почти не оставалось пространства, поэтому я согнул руку, развернул кисть и коротким движением всадил клинок немцу в бок.

Он хрипнул.

Пальцы на моём горле не разжались.

Наоборот, на мгновение сжались ещё сильнее.

Я ударил снова.

Коротко, почти без замаха.

Потом ещё раз.

Нож входил куда — то под рёбра, в бок, ниже. Я уже не различал, куда именно. В голове оставалась только одна мысль: если остановлюсь раньше него, он меня задушит.

Ещё удар.

Ещё.

Немец резко выдохнул мне в лицо. На губах появилась кровь.

Руки на горле начали слабеть.

Я ударил снова.

Тело сверху вдруг стало тяжёлым и безвольным. Немец перестал сопротивляться, пальцы разошлись, голова упала мне на плечо. Я сделал первый нормальный вдох и тут же закашлялся, но кашель пришлось буквально загнать обратно, закрыв рот. Горло горело, воздух проходил с болезненным хрипом, каждая попытка вдохнуть глубже отзывалась резью под челюстью.

Несколько секунд я лежал неподвижно, придавленный мёртвым телом, и просто дышал. Потом упёрся обеими руками в его плечо. Левая ладонь отозвалась такой болью, что пришлось остановиться. Со второй попытки всё — таки удалось столкнуть немца в сторону.

Он перевернулся на спину.

Я тоже повернулся набок и только тогда увидел себя.

Вся правая сторона гимнастёрки, рукав, даже верхняя часть брюк были в крови. На секунду возникло совершенно идиотское ощущение, будто это моя кровь и я где — то серьёзно ранен, но потом понял, что всё это натекло с немца. На его боку ткань мундира потемнела и блестела, кровь продолжала пропитывать землю под телом.

Я ещё не успел нормально отдышаться, когда позади раздался шорох.

Первый немец, которого я ударил каблуками, начал приходить в себя.

Солдат слегка приподнялся и начал медленно поворачивать голову. Одна рука шарила по траве, пытаясь найти опору или оружие. Карабин лежал чуть дальше, меньше чем в метре.

Я не стал вставать.

Да и не смог бы сразу.

Просто перекатился к нему, и наотмашь, со всей дури, ударил его ножом в грудь, точно в область сердца.

Клинок вошёл глубоко и немец сразу обмяк.

Но при этом мои пальцы скользнули по мокрой от крови рукояти.

У финки не было гарды.

Пальцы по инерции ушли вперёд и попали на лезвие.

Сначала я почувствовал холод металла, потом резкую режущую боль. Руку отдёрнул мгновенно, но было поздно. На первых фалангах мизинца и безымянного пальца появились длинные тонкие разрезы, кровь быстро заполнила их и потекла к запястью.

Несколько секунд я просто сидел между двумя трупами и смотрел на собственные руки.

Левая прокушена.

Правая порезана.

Горло саднит так, будто по нему прошлись наждаком.

Спина болит там, куда несколько раз впивалась рукоятка автомата.

— Вашу мать… — выдохнул я.

И в этот момент у бедра что — то звякнуло.

Я машинально дернул за тонкий кожаный ремешок, торчащий из этого места, и вытащил расплющенный бинокль. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять — он героически погиб в рукопашной схватке — один окуляр разбит полностью, второй пересекала трещина, внутри корпуса перекатывались осколки стекла.

Я закрыл глаза и несколько секунд беззвучно матерился. Не потому, что разбитая вещь сейчас казалась страшной потерей. Просто она стала последней мелкой пакостью в цепочке событий. Будь я в другом месте, то, наверное, заорал бы в голос. Но здесь мне оставалось лишь шевелить губами и вспоминать все подходящие выражения.

Когда немного отпустило, я наконец прислушался.

До рощи было недалеко.

Если там услышали нашу возню «в партере», то сейчас должны были появиться солдаты. Я лежал неподвижно почти минуту, стараясь дышать через нос и слушал, слушал, слушал.

Ничего.

Спокойно.

Никто не бежал к «секрету».

Никто не поднял тревогу.

Значит, драка осталась незамеченной.

Только теперь я занялся руками. Повернулся к тому немцу, который едва не задушил меня. В узком внутреннем кармашке мундира нашёл перевязочный пакет. Бумажная обёртка отсырела от пота и крови, но внутри бинт оставался относительно чистым.

Я разорвал бумагу зубами.

Начал с левой ладони.

Рана от укуса выглядела неприятно: кожа между большим и указательным пальцами была прокушена с двух сторон, края уже припухали, кровь продолжала сочиться при каждом движении. Я обмотал ладонь несколько раз, стараясь не перетянуть слишком сильно, но работа порезанной правой рукой быстро превратилась в отдельное мучение. Пальцы скользили, бинт норовил развернуться, кровь с правой ладони пачкала ткань ещё до того, как она попадала на левую.

После нескольких попыток закрепил конец зубами.

Достал перевязочный пакет у второго солдата.

Правую руку перевязывать одной левой, да ещё прокушенной, оказалось значительно сложнее. Я положил свободный конец на колено, прижал предплечьем, обернул ткань вокруг ладони и несколько раз помогал себе зубами. Получилось безобразно: бинт лёг неровно, образовались складки, порез на безымянном пальце оказался закрыт всего одним слоем. Но кровь перестала литься «ручьем», пальцы двигались, и этого сейчас было достаточно.

Несколько минут я просто лежал между двух трупов и приходил в себя. Сердце постепенно перестало колотиться о ребра, дыхание выровнялось, тёмные пятна перед глазами исчезли. Вытащил из — под спины автомат и уложил сбоку. Вытер финку о штаны второго немца и убрал нож в голенище.

Только после этого я внимательно осмотрел место, на которое так неудачно вышел.

Немцы выбрали позицию очень грамотно. Низкий кустарник скрывал лежащих солдат, а между ветками оставались два узких проёма — один в сторону поля, второй к роще. Если бы я двигался хоть немного выше по склону, заметил бы их раньше. Если бы ниже — прошёл бы мимо. Но знакомый маршрут, которым мы с Зиминым пользовались в прошлый раз, вывел меня точно в середину «секрета».

И именно с этой точки прекрасно просматривалась роща.

Бинокль Бондаренко теперь годился разве что как тяжёлый сувенир, поэтому пришлось рассчитывать только на глаза. Расстояние было небольшим, света заходящего солнца пока хватало, а крупную технику трудно спрятать полностью.

Первый танк я увидел почти сразу.

«Четвёрка».

Корпус стоял под углом, часть башни закрывали заросли дикой малины, но характерный силуэт узнавался без бинокля. Рядом, чуть глубже, стоял второй танк. За ним третий… Четвертый… Пятый… Шестой… Я считал медленно, чтобы не сбиться.

Остановился на двенадцати.